наконец по восшествии своем на престол император Николай никогда не упрекал генерала Ламсдорфа за прошедшее и, напротив, удостоил его нескольких щедрых наград. Всего удивительнее встречать в ежедневных журналах из периода детства великого князя такие замечания кавалеров (журнал 14 июня 1808 года): «Le seul reproche qu'on puisse faire au grand-due Nicolas, e'est de ne pas avoir ete assez ouvert, ni eu assez de franchise dans sa correspondance avec le general Lamsdorf»[20]. От него же требовали откровенности и открытости в сношениях с его всегдашним преследователем.

Но если выбор главного руководителя к воспитанию великого князя и самой даже системы этого воспитания были несчастливы, если жестокое насилование природных его качеств и наклонностей ни к чему не повело и повести не могло; если беспрестанное чтение морали и наставлений по поводу самых незначительных, самых ничтожных ошибок, погрешностей, слов, детских промахов, педантство и мелочность придирок, соединенные с вечным шпионством и карауленьем, должны были только раздражать его самобытный и непреклонно-настойчивый нрав и склонять даже иногда мальчика нарочно делать то, что запрещалось ему без нужды и без причины, то, к сожалению, должно согласиться, что и выбор для него преподавателей был едва ли многим счастливее, чем выбор воспитателей. Некоторые из числа этих наставников были люди весьма ученые, как, например, Шторх, Аделунг, Кукольник; но ни один из них не был одарен способностью овладеть вниманием своего питомца и его уважением к преподаваемой науке; он оставался чужд разнообразным предметам их «усыпительных лекций» (по собственному его выражению), и хотя об успехах великого князя преподаватели представляли императрице Марии Феодоровне аккуратные и обстоятельные рапорты, которым она, конечно, верила и которыми была вполне довольна, но в них было столь же мало правды, как в льстивых донесениях генерала Ламсдорфа и некоторых воспитателей, никогда не пропускавших случая при указании на мнимые успехи великого князя в нравственности, поведении или науках говорить императрице о «нежном материнском сердце» ее и о ее «высокой проницательности» во всем том, что касалось воспитания младших ее детей. На самом деле преподаватели эти даже не сумели внушить великому князю понятия о достоинстве своих наук, о настоящем их назначении и о том применении, которое они могут и должны иметь в государстве и в обществе. В этом отношении весьма замечательно мнение самого императора Николая о некоторых из числа сих преподавателей, высказанное им (26 окт. 1847) в одной из тех откровенных бесед, которыми он удостоивал статс-секретаря барона Корфа, возлагая на него преподавать великому князю Константину Николаевичу науку правоведения. Барон Корф принял смелость выразить, что он предполагал бы, передав великому князю из области теории права одни только общие, самые главные начала, остановиться преимущественно на практической точке, т. е. на исторической и догматической стороне нашего законодательства сравнительно с важнейшими иностранными – словом, на том, что может ему быть полезно и пригодно в высоком призвании будущего помощника русского царя. «Совершенно согласен с тобою, – отвечал государь, – что не надо слишком долго останавливаться на отвлеченных предметах, которые потом или забываются, или не находят никакого приложения в практике. Я помню, как нас (т. е. его с великим князем Михаилом Павловичем) мучили над этим два человека, очень добрые, может статься, и очень ученые, но оба несноснейшие педанты: покойный Балугьянский (умерший статс-секретарем и начальником II отделения собственной его величества канцелярии) и Кукольник (отец писателя). Один толковал нам на смеси всех языков, из которых не знал хорошенько ни одного, о римских, немецких и бог знает каких еще законах; другой – что-то о мнимом „естественном“ праве. В прибавку к ним являлся еще Шторх с своими усыпительными лекциями о политической экономии, которые читал нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии. И что же выходило? На уроках этих господ мы или дремали или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбяшку, без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права – добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимо от этих отвлеченностей и иметь своим основанием – религию».

Сводя вместе все сказанное нами, мы приходим невольно к тому выводу, что условия и морального, и умственного воспитания великого князя Николая Павловича были самые невыгодные, даже если и смотреть на них вообще, а тем более для личности, столь богатой и исключительной, требовавшей в руководителях ее знаний, опытности и проницательности совершенно необыкновенных. И если, несмотря на бесконечные препоны, положенные развитию его самостоятельности и особенностей его характера; если, вопреки всем стараниям уничтожить в нем исключительность его натуры, так сказать, опошлить ее и подвести под общий уровень, все-таки из этого тяжкого горнила выработалось нечто столь могучее, самобытное, гениальное и мировое, – то, конечно, Николай всем обязан был единственно своей внутренней силе и той особенной печати, которою Провидение назнаменовало его для исполинской будущности!

При тоске, невыразимой скуке и всегдашнем страхе, которые великий князь Николай Павлович не мог не чувствовать в лета детства своего в присутствии своих холодных и методических преследователей и первых учителей, легко понять, каким счастьем и успокоеньем должно было веять на него от минут, проведенных с нянею, страстно его любившею и вознаграждавшею своими ласками и нежною женскою привязанностью за все эти мучительные дни и часы. Между прочим, необходимо упомянуть здесь об одном обстоятельстве, также весьма замечательном: мисс Лайон, поступившая к великому князю лет 19 или 20, была, следовательно, около 1800–1802 годов в полном цвете лет и притом, как сохранилось предание, – чрезвычайно хороша собою. Генерал Ламсдорф приближался уже к шестидесятым годам, но тем не менее не считал себя еще слишком старым для преследования своими нежностями молодой нянюшки; эта, однако же, как строгая англичанка, всем своим существом преданная долгу и обязанности священной для нее службы, никогда не соглашалась ласково выслушивать старого вздыхателя, что спустя несколько времени повело к непримиримой вражде и к преследованию другого рода с его стороны. В детской великого князя бывало немало весьма неприятных и громких сцен, и он с самых юных лет находился между двух воюющих сторон, совершенно противоположных: одной – благородной, пламенной, прямой и светлой, другой – коварной, эгоистической, холодной и ограниченной.

Обращаясь к подробностям, сохранившимся из этой эпохи, нельзя не остановиться в самом начале на некоторой странности хозяйственных домашних распоряжений, доказывающей, кажется, или беспечность, или недобросовестность в счетах распорядителей.

В первые годы младенчества и детства великого князя было ему делано чрезвычайно большое количество домашних (канифасных) платьев, что легко оправдать в те годы и употреблением, и родом платьев.