дежурного кавалера самой императрице. Гувернантки и нянюшка хотя и остаются еще несколько месяцев при великом князе, для того чтобы не дать ему ощутить, через внезапное их отсутствие, слишком быстрого перелома в привычках и в обращении, но он видается с ними все реже и реже и к 1803 году уже совершенно остается под надзором одних мужчин; в течение этого года его няня выходит замуж, так же некоторые камер-юнгферы и камер-медхен. Г[оспо]жа Адлерберг поступает в начальницы Смольного монастыря, и только одна графиня Ливен имеет еще некоторое участие в распоряжениях, касающихся до великого князя, – впрочем, только со стороны ассигнуемых для него сумм, так как в заведовании графини находилась вся администрация половин великих княжон и малолетних великих князей.

Главный надзор за воспитанием великого князя Николая Павловича был поручен, еще при жизни императора Павла, генералу Ламсдорфу.

Матвей Иванович Ламсдорф, занимавший с 1793 года пост начальника Курляндской губернии, в 1799 году был назначен директором 1-го Кадетского корпуса и, состояв одно время кавалером при цесаревиче Константине Павловиче, в последний год царствования Павла Петровича удостоился чести быть призванным к надзору за воспитанием двух младших сыновей императора. Однажды рано утром ему велено было явиться в Зимний дворец, и Павел Петрович сказал ему: «Ich habe Sie zum Erzieher meiner Sohne gewahlt»[16]; на ответ же Ламсдорфа, что он вполне чувствует великую к нему милость и доверие монарха, но не смеет принять столь лестного поручения, опасаясь исполнить его не с тем успехом, которого ожидают, Павел Петрович возразил: «Wenn Sie es nicht fur mich thun wollen, so mussen Sie es fur Rusland thun; aber das sage ich ihnen, das Sie aus meinen Sohnen nicht solche Schlingel machen, wie die deutschen Prinzen es sind»[17].

Неизвестно, на чем основывалось то высокое уважение к педагогическим способностям генерала Ламсдорфа, которое могло решить выбор императора Павла, но достоверно то, что ни Россия, ни великие князья, в особенности же Николай Павлович, не выиграли от этого избрания. Ламсдорф, как по всему заключать можно, не обладал не только ни одною из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, призванной иметь влияние на судьбы своих соотечественников и на историю своего народа, но даже был чужд и всего того, что нужно для человека, посвящающего себя воспитанию частного лица. Вовсе не понимая воспитания в истинном, высшем его смысле, он, вместо того чтобы дать возможно лучшее направление тем моральным и интеллектуальным силам, которые уже жили в ребенке, приложил все свои старания единственно к тому, чтобы переломить его на свой лад и идти прямо наперекор всем наклонностям, желаниям и способностям порученного ему воспитанника. Великие князья были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости: их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали моралью или угрозами. Императрица Мария Феодоровна, кажется, точно так же ошибалась в задаче воспитания и только побуждала Ламсдорфа действовать по той несчастной системе, которую он одну и разумел: системе холодных приказаний, выговоров и наказаний, доходивших до жестокости. Николай Павлович в особенности не пользовался расположением своего воспитателя, всегда предпочитавшего ему младшего брата. Он, действительно, был характера строптивого, вспыльчивого, а Ламсдорф, вместо того чтоб умерять этот характер мерами кротости, обратился к строгости и почти бесчеловечно[сти], позволяя себе даже бить великого князя линейками, ружейными шомполами и пр. Не раз случалось, что в ярости своей он хватал мальчика за грудь или за воротник и ударял его об стену так, что тот почти лишался чувств[18]. В ежедневных журналах почти на всех страницах встречаются следы жестокого обращения, вовсе не скрываемого и ничем не маскируемого. Везде являются угрозы наказания, жалобы кавалеров генералу Ламсдорфу (всегдашнему карателю) и самой императрице за проступки, весьма неважные, самые обыкновенные и которые со всяким ребенком случаются, но не бывают рассматриваемы с преувеличением, как бы через микроскоп. Императрица из вседневных рапортов могла очень ясно видеть, какое жестокое, часто без всякой нужды, обращение было с младшими ее сыновьями; в журналах упоминалось даже об ударах шомполом, но, вероятно, она также полагала, что все это хорошо и необходимо для воспитания, потому что ей осмеливались прямо и открыто докладывать о подобных подробностях; Ламсдорф писал от времени до времени льстивые и поверхностные рапорты, которыми, как должно полагать, императрица оставалась довольна, потому что они повторялись в одном и том же виде и около 1809 года стали писаться чаще прежнего; императрица была довольна, но воспитание через то не подвигалось вперед.

Приставленные к великому князю кавалеры – вначале их было трое: генерал-майор Ахвердов, полковники Арсеньев и Ушаков – были несравненно лучше своего начальника. Как заметно, они были и гораздо образованнее его, знали разные языки[19] и науки, так что могли преподавать великому князю многие предметы. У них проглядывают меры кротости, желание подействовать на мораль молодого воспитанника, избегать тех мер строгости, которые были в программе воспитания, и потому неудивительно, что Николай Павлович, обладавший уже и в том возрасте нежным, любящим сердцем, чувствовал много привязанности к этим наставникам. Лучшим из них был, во всех отношениях, Ахвердов, имевший более других основательности в своих взглядах и направлении и всеми средствами желавший доставить пользу и удовольствие юному своему питомцу. Из числа ежедневных журналов писанные им всех интереснее и заключают в себе наиболее подробностей. В них видна наблюдательность и способность выводить заключения из фактов; журналы Арсеньева менее замечательны, и гораздо беднее содержанием; журналы же полковника Ушакова состоят всегда из нескольких, ничего не значащих строк, со стереотипными фразами о том, что «великий князь здоров, вел себя и учился хорошо»; так что если бы мы имели перед собою отчеты одного Ушакова или лиц ему подобных, то все подробности о детстве великого князя были бы совершенно утрачены. Кажется, однако, что и Ушаков был не дурной человек и что великие князья его любили. Когда он являлся из отлучек (например, 11 сентября 1802 года, 26 марта 1803 года), то они радостно вскрикивали: «Павлинька, Павлинька!», бросались к нему на шею, обнимали и целовали его.

Впрочем, несмотря на дурное обращение генерала Ламсдорфа, великие князья по чрезвычайной доброте сердца имели некоторую привязанность и к нему, и если верить дневным журналам, то однажды, 3 октября 1802 года, увидавшись с ним после довольно продолжительной разлуки, приняли его с радостными восклицаниями, причем особливо был рад и доволен его присутствию старший великий князь. Достоверно одно: что впоследствии, по достижении уже совершенного возраста и