deux pour quelque faute que nous voulons faire sentir, presque toujours l'autre, qui n'est pas fautif, plaint l'autre et joue sans plaisir. Ils sont francs, sensibles et ils s'aiment»[25]. Обоюдная любовь братьев доходила до того, что если, например, один из них был болен, то другой не хотел никуда выходить из своей комнаты, даже к императрице, хотя им бывало там очень весело по вечерам.

Все вообще поступки Николая во время его детства показывают смесь некоторых недостатков и шероховатостей характера с самым превосходным, любящим сердцем, в котором ему никогда не отказывали и его воспитатели. Чувствительность его была чрезмерна, и множество примеров тому встречаются в журналах. Вот некоторые из них.

Однажды в Павловске, расшалившись, великий князь выпрыгнул в окно, но, по счастью, не сделал себе вреда, так как дело происходило в нижнем этаже. Об этом было донесено императрице, и на другой день дежурный кавалер (Ахвердов), желая произвести больше впечатления, вздумал сказать, что императрица так была испугана, что могла бы умереть. Великий князь раскаивался, жестоко сожалел о своем поступке, а услыхав о возможности смерти императрицы, вскричал с чувством: «Вместо того, чтоб маменьке умирать, я себя лучше отдам».

Ко дню рождения его, в 1802 году, г[оспо]жа Адлерберг, в первый еще раз отсутствовавшая, прислала поздравительное письмо. Великий князь так был им обрадован и тронут, что принялся целовать его.

В 1802 году мисс Лайон рассказывала Ахвердову, что года за два перед тем, в Петергофе, неосторожный часовой чуть было не убил своим ружьем великого князя, когда она несла его мимо на руках, но что придворный лакей бросился вперед и отклонил ружье, с некоторою опасностью для собственной жизни. Николай Павлович, слушавший этот рассказ, вскричал со слезами на глазах: «ah! le fou, le mauvais sujet»[26], – и отворотился к окну, чтобы скрыть свое волнение.

На одной прогулке в Павловске оба великие князья и великая княжна увидали мальчишку крестьянского, который жестоко обращался с измученной или слабой лошадью и беспощадно ее бил. Они все трое пришли в негодование и грозились пожаловаться тотчас же императрице, которая немедленно прикажет выгнать его из Павловска.

Известный (с комической стороны[27]) поэт граф Хвостов поднес великому князю книгу свою, в предисловии которой было сказано, что автор представляет эту книгу Николаю Павловичу подобно тому, как Сумароков поднес такую же императору Павлу. Услыхав эти слова, великий князь схватил книгу и поцеловал то место, где стояло имя его родителя. Точно так же, когда ему показали в первый раз, в Приорате, в Гатчине, стулья с высокими спинками, на которых находится шифр Петра Великого, он подошел к одному стулу и молча поцеловал изображение имени великого своего пращура.

Однажды между великими князьями завязался спор о том, кто лучше из двух няней их: мисс Лайон ли, ходившая за старшим, или мистрис Кеннеди, ходившая за младшим. Николай Павлович заносчиво утверждал, как всегда, что его няня лучше; Михаил Павлович, не успев взять верх в споре, заключил его объявлением, что обе няни их равно умны. Но старший брат, не желавший все-таки уступить кому-нибудь свое первенство, подумав минуту, сказал: «Моя все-таки лучше, она – добрее!».

Великим князьям нужно было раз ехать гулять, но шел дождь, и они решительно отказались от прогулки, говоря, что не хотят мочить людей и что притом не любят гулять в экипаже. В этот же день младший в чем-то провинился, покуда они были у императрицы, и, воротясь оттуда, старший рассказывал своему дежурному кавалеру, что «у него все время были слезы на глазах от страха за брата, который мог рассердить императрицу своим упрямством, но что, слава Богу, она ему простила».

Всего яснее нежное и любящее сердце Николая Павловича выразилось в привязанности к мисс Лайон. Выше уже было замечено и здесь снова должно повторить, что ее объятия и ее ласки были для него убежищем от холодной методичности и несносного формализма воспитателей; были вознаграждением за ту скуку и систематическую мелочность, с которою они следили все его поступки и слова. Когда ему или его брату кавалеры что-нибудь запрещали (в том числе самые невинные вещи: например, отворить окно в карете во время прогулки и проч.), то великие князья говаривали: «Ну, хорошо, так мне няня это позволит», – ясное выражение того, что они считали няней своим прибежищем и существами, всего больше готовыми сделать им удовольствие.

Но в 1803 году мисс Лайон должна уже была, по истечении семилетнего срока, оставить службу при великом князе. Зная привязанность мальчика, его начали приготовлять к этой разлуке исподволь. Мистрис Кеннеди однажды стала рассказывать ему, что видела во сне, что мисс Лайон выходит замуж и оставляет службу; тогда Николай Павлович принялся плакать, говоря, что он этого не хочет; но с тех пор стал подозревать предстоящую разлуку.

5 мая того года весь двор переезжал в Павловск и, по словам журнала, «le grand-due Nicolas a ete inquiet depuis le moment qu'il s'etait leve, sur le compte de sa bonne, dont il paraissait en quelque maniere se douter de la separation qu'il apprehendait. Il etait distrait et pensif avant le depart; a plusieurs reprises on l'appergut s'essuyant furtivement des larmes qu'il cherchait en vain a cacher aux yeux qui l'observaient… Je ne congois pas (говорил он, не видя ее) ce qui peut etre arrive a ma bonne, demain je lui ecrirai pour savoir de ses nouvelles»[28].

На другой день он действительно написал к ней (вероятно, по-русски): «Ма chere bonne, je suis fache que vous ne soyez pas venue. Je vous prie de venir me voir»[29]. Он написал это письмо сам собою, сначала сам, сочинив его карандашом, а на другой день уже переписав чернилами при помощи Ахвердова.

Но нечего было делать: в июне 1803 года мисс Лайон вышла замуж и весьма уже редко стала навещать своего прежнего питомца. Про одно из последующих свиданий Ахвердов рассказывает так: «La reception que le grand-due Nicolas fit a son anglaise etait de la tendresse qui est encore si grande, que lorsque m[onsieu]r le general Lamsdorf lui disait le soir, qu'avan“ ant en age il fallait se defaire de ces habitudes de petit enfant de se jeter dans les bras de sa bonne, et qu'il lui demanda s'il voulait y retourner, il repondit par un regard accompagne d'un soupir qui disait qu'il s'y serait jete»[30].

При расставании с своею нянею, перед ее браком, Николай