ветрогона, никакой заботы о доме, что ему бы только винище это окаянное лопать, да поняла, должно быть: не тот день, чтобы показывать бабий норов, скатилась в подпол, добыла четверть браги и выставила закуску.

Через полчаса праздник вошел в силу. К той поре Фрол уже забыл об обязанностях хозяина и, обняв Мишуху Крестцова, возносил «катюшу»:

— Это ведь главное оружье было, это ведь сказать страшно, что она, милая, делала, — и разводил руками: дескать, нет у него никаких слов, чтобы достойно восславить ее.

На войне Фрол, слышно, был снабженцем. Принес домой медаль «За отвагу» да гвардейский значок. И хоть вроде не с чего было ему хвастаться, не упускал случая показать, что значился на фронте большим человеком. Напускал туману, что вот и не один год прошел, а нет у него никакого права разглашать военную тайну, потому как состоял он при «катюше».

— Агромадная сила была в ейных снарядах. — Фрол круглил глаза и, должно быть, счел, что наконец прошли все сроки тайности. — Что за версту, что за две — все одно только мокрое место от противника оставят. А маневренность!..

И оттого что уж вовсе не с чем было сравнить маневренность «катюши», распалялся, как косач на токовище, поднимал голос.

Мишуха Крестцов поддакивал и сожалеюще качал толовой:

— А я, брат, в пехоте. От первого дня и до самого замирения. Бывало, кто ни стрельнет, все по нам норовит. Пушки садят, минометы, опять же самолеты налетят. Все чисто распашут. Уж вроде бы и места нет, где живой душе схорониться, а чуть затишает, глядишь, тут голос боец подает, там шевеление. Живы! И я вот сколь раз под бомбы попадал, а ничего, уцелел.

И, может быть, оттого, что не всегда после бомбежки начиналось в траншеях шевеление, Мишуха Крестцов рассказывал о своих военных мытарствах с заметной виноватостью, потому что и через двадцать лет помнились не вставшие однажды окопные товарищи…

Когда докатился разговор до погибших односельчан, понурились мужики, до краев наполнили стаканы, и вместе со всеми до дна выпил за павших Егор Калинкин. Был Егор не то чтобы непьющий, случалось — прикладывался, но стал воздерживаться с некоторых пор, знал меру. Верно, и на этот раз ушел бы он от Фрола уверенным, ходом и при твердой памяти — эка беда стакан браги! — но захмелевший хозяин помянул недобром пехоту: дескать, бегала она, спину врагу показывала, а оттого и не идет ни в какое сравнение с ними, эрэсовцами.

— Может, и бегала. — Егор поднялся во весь свой немалый рост и, позвякивая жарким рядом десятка медалей, поднял стакан, уточнил: — Было, Фрол, бегала, да только и вперед она же первой ходила.

Егора с готовностью поддержал Мишуха Крестцов и все застолье, потому как тоже ходили мужики в том войске, что шло первым вперед, а назад пятилось после всего другого воинства. Не мог Егор не выпить за своих товарищей-пехотинцев, не мог не помянуть отдельно. Как за самую близкую родню, пил за фронтовых друзей и, когда обнесло голову хмельным жаром, понял, что хватил лишнее.

После поминального стакана вроде шумней сделалось в избе, Слышал Егор, как Мишуха Крестцов наседал на Фрола — не может-де без пехоты затеяться победное сражение, — а сам ровно один тут остался и, как не впервой по пьяному делу, вспоминал беду свою, бередил давнюю боль.

Беда эта приключилась с Егором за полгода до победы. Под прусской деревенькой с жестким, как жесть, названием шибануло его в голову. В суматохе боя, должно быть, сочли его мертвым (в крови, видно, был весь, увидел потом, что и медали запачкал), вынули товарищи документы, и попал Егор в госпиталь без единой бумажки, которая сказала бы, кто он, старший сержант пехоты.

Полгода пролежал колодой: ни языка, ни памяти. А когда оклемался и стал помаленьку лопотать, смекнул, что полковой писарь, земляк Иван Стерхов, скрепя сердце уже настрочил жене похоронную: дескать, так и так, Прасковья Дмитриевна, пал ваш муж Егор Калинкин смертью храбрых, да еще прибавил от себя, что крепитесь, мол, надо, мол, осилить эту утрату, и сделал казенную бумагу не по стандарту жалостливой и еще больше жестокой.

Егор первым делом исправил писарскую оплошность. Написал, что в госпитале, выздоравливает, скоро придет домой, потом стал хлопотать о выписке, и хоть надоел изрядно врачам, а продержали они Егора до самой страды.

На станцию, откуда осенью сорок первого года уехал Егор на фронт, он подгадал утром и, ободренный возможностью в тот же день попасть домой, пошел на привокзальную площадь. Там раньше скучивались десятки подвод. Случалось, у коновязей не хватало места, и тогда площаденка эта напоминала цыганское становище. Возы в такие дни стояли вразброс. Меж ними шныряли бойкие поселковые мальчишки, а подводчики не расставались с кнутами: не ровен час, потащат что-нибудь с воза или выпадет схватиться за место. Теперь площадь пустовала. Двум молодайкам не было нужды делить ее будто бы вдруг прибавившееся пространство, и они мирно лузгали семечки, а лошади их, тоже согласно, из одной кучи, теребили клевер.

Молодайки ехали обратно не попутно. Они не без кокетства пожалели, что не выпало доставить товарища военного домой, а они бы уж постарались, они уж прокатили бы его! Спросили, может, передумает ехать в свою деревню, нужда, мол, сейчас в мужиках повсеместно, притворно повздыхали и посоветовали пойти к хлебоприемному пункту, где якобы найдется сейчас подвода в любую деревеньку.

Перед элеватором, огромным и диковинным для этих лесных мест каменным сооружением, чуть не на версту выстроилась очередь груженых возов, среди которых реденько вздымались побитые борта военных «студебеккеров». Гомонили на подводах бабы, кое-где мелькали застиранные гимнастерки фронтовиков, но непомерно мало было средь дорожных кацавеек военной одежды.

Егор приглядывался к бабам. Прикидывал: может, приехала с обозом Прасковья, и, оттого, что мог увидеть ее сейчас, уж и не слышал вроде таборного шума подводчиков, не замечал захрустевшей на зубах пыли и все сторонился набегавшего на него мужика. А тот вдруг осадил и облапил Егора.

— Живой, ядрена вошь! — загремел мужик, и по этому басовитому голосу Егор узнал Фрола Калабина. — И вправду живой?! — Фрол отстранился, перевел