Фрол наказал дожидаться его в чайной. Егор решил ехать с кем-нибудь незнакомым. Боялся узнать еще что-нибудь нехорошее. Под завязку было и того, что услышал от Фрола, и чтобы не растравлять себя, не ловить сожалеющих взглядов односельчан, приглядел на выезде с элеватора небойкого с виду парнишку из соседней деревни и уговорил его ехать не артельно. Был тот парнишка, как и попутчик Фрола, из тех, кто, видно, делал в войну главную мужскую работу и, как подобает самостоятельному человеку, держал себя степенно и с разговорами не навязывался.

Егор лежал на порожних мешках, силился думать о семье, но оттого, может быть, что совсем не так представлял себе возвращение домой, вспомнилось фронтовое. Товарищей вспоминал, бои, и, будто невесть из какого давнего времени, всплыла вдруг в памяти маленькая певица фронтового театра. Пела она про синенький платочек да про то, что надо ждать солдата, когда уж не ждут его ни родные, ни друзья. «А вот ты, Прасковья, не дождалась. Война-то какая страшенная была! В боевой-то круговерти и не такое случалось… И ведь любила, кажись. Ноченьки-то какие бывали, батюшки!.. И на тебе — другого пригрела».

Укорял Егор жену, и вроде было у него полное право внять совету Фрола, а жалел ее и даже оправдывал, что, видно, и вправду из-за ребятишек пришатнулась она к тому солдату. Не скапливалась в душе злоба. Только боль была там.

Вечером Егор доехал до отворота на пешеходную дорогу в Абрамовку. В сумерках взошел на последнюю у околицы горушку и, когда замаячили в избах огоньки слабосильных моргалок, умерил и без того неходкий шаг. Знал — набегут в дом соседи, родственники. Ахать станут, повезло, мол, тебе, Егор Иванович, как никому, и будут украдкой следить за ним: куда, мол, ты потянешь теперь, удалая головушка? «Эх, Прасковья, Прасковья! Ровно и не с войны иду, а с какого лихого дела». Егор остановился и, оттого что невмоготу было б ему сидеть в этот вечер дома при народе, положил себе переждать, пока утихнет деревня.

На обочине дороги Егор присел на знакомый, все еще не сгнивший пень от стоявшего тут когда-то большого вяза, слушал, как бойко перестукиваются в траве кузнечики. Лихо, со звоном, ковали старые и молодые, уже набравшие голос, длинноногие прыгуны, и, было время, любил Егор эту незатейливую луговую музыку, а теперь так и не разобрал, как ладно стрекочут кузнечики. Теперь он настороженно ловил каждый звук, достигавший горушки из деревни. А там чуть внятно побрякивала боталом корова да раз, другой стукнула калитка.

Слышно, нелюдно было на улице. На «лужке» под тополями неуверенно играла гармошка. Взметнулась частушка. Какой-то, по голосу молоденький, парнишку с неподдельной грустью напевал, что «забыла ягодиночка дорожку на лужок». «И тут беда, — усмехнулся Егор. — А у меня-то как теперь повернется?» — в несчетно какой раз подумал он и снова не нашел никакого ответа. Дома, казалось, будет легче, дома, он надеялся, найдется, куда поворотить решение, и с нетерпением ждал тихого часа.

…Деревня угомонилась только к полуночи. Когда умолкла так и не набравшая настоящей силы гармошка, погасли в домах огни, Егор пошел в деревню.

Как наяву, видел он баню в огороде, горбатую сараюшку и заслоненную тополем избу с темными, как проруби, окнами. Так бы и встретил хозяина дом в столь позднюю пору, но Фрол, видно, уже сообщил о его возвращении. В избе горел огонь. В окне на улицу мелькали головы ребятишек.

Егор кинулся в дом.

— Вот и я! Здоро́во жили, — сказал он от порога сиплым, дрогнувшим голосом и скинул с плеча вещмешок.

Ребятишки на подоконнике обернулись и замерли. Прасковья шагнула было к Егору, да, будто споткнувшись, шатнулась обратно и осталась стоять у стола.

Мертвенно тихо было в избе. Егор слышал свое неровное дыхание. Уж и невмочь стало это безмолвие, уже зашлось в бешеном беге сердце, и, верно, не укротил бы он вдруг закипевшую злобу, нашумел на Прасковью или другое что выкинул, если б не дочь Катюшка.

— Папка приехал! — крикнула она и прянула к нему с подоконника.

Егор подхватил ее, прижал к себе и, чувствуя, как опадает злость и успокаивается сердце, сгреб не узнававших его и заплакавших близнецов, сыновей Петра и Гришку.

— Папка же это. Наш папка, — уговаривала братьев Катюшка.

«Помнит, пигалица, того, — опалила Егора догадка. — Да и сыновья уже не беспамятны».

Близнецы еще всхлипывали, смотрели исподлобья, но, видно, сказалась родная кровь или, может, запало в память им что-нибудь от него: может, голос, может, повадки какие, и они скоро успокоились. Гришка потянулся к медалям, Петр примерялся отцепить гвардейский значок.

Егор, не отпуская детей, сел у стола на лавку. Подошла Прасковья.

— Здравствуй, Егор Иванович. Прости, ежели без тебя в дому что не так было, — поклонилась, замешкалась и, должно, почуяла: не дождаться ей сейчас ответного слова, ушла на кухню.

Егор опорожнил вещмешок. Пиру бы быть! Стояла на столе фляжка спирта, припасенная Прасковьей самогонка, две банки тушенки стояли и еще много чего дивного по послевоенному времени. Но невеселым было застолье. Близнецы молча таскали тушенку. Катюшка встревоженно поглядывала на мать.

Прасковья сидела напротив Егора, есть навеливала, хозяйкой была, а все равно чужая тут. Егор спросил о хозяйстве.

— Слава богу. Только не прежнее уж. Сараюшку починять надо, изгороди падают. — И снова притихла. Бледна была. На лице ни кровинки. И хоть выпало ей управляться в доме за мужика, хоть хватила, должно быть, всяческого лиха, а еще статной, красивой была Прасковья. Не посеклись волосы, не полиняли небесной сини глаза. Смотрел Егор на жену, узнавал в ней прежнюю Прасковью. И вот будто не она. И глядит не так, и скажет не по-прежнему. Стоял меж семьей и Егором, может быть, такой же, как он, израненный, сшитый в госпитале на скорую руку, горемыка-солдат. Вроде и невелико время — два месяца, а оставил он след. Помнила о нем Катюшка, близнецы помнили, и сам Егор неотступно думал о том не известном ему солдате. Стала накатывать отступившая было боль. Егор