дух. — Ну, наделал ты шуму! Тебя уж отпели и сорочины справили, а ты — письмо: ждите домой!

Фрол крутил головой: чего, мол, только не бывает на фронте и, не укрощая голоса, дивился счастливой несуразице. Видно, далеко было слышно Фрола. Бабы у возов уняли разговоры, стали развязывать платки, прислушивались, а кое-кто уже правился к Егору. Были они, должно быть, из тех, у кого лежали в сохранном месте похоронки, и вот (чем черт не шутит: слышно, числился солдат убитым, а живой!..) хотели справиться, может, и ейный хозяин лежит в госпитале с тяжелым увечьем?

Приметив на гимнастерке нашивки ранений, почти на каждой станции спрашивали бабы Егора о пропавших мужьях. С надеждой ждали ответа, а потом покорно вздыхали или смахивали слезу. Много повидал Егор тех скупых вдовьих слез и, чтобы не разревелась какая-нибудь знакомая баба на народе, хотел отойти в сторону, но Фрол властно потянул его к чайной.

— Из мертвых восстал! А в этом разе, сам понимаешь, надо причаститься, — все еще не остыв, сказал он и подхватил вещмешок Егора.

В тесной, заставленной стульями, чайной стоял густой гул голосов. Реденько, с домашней снедью, сидели за столами бабы. Мужики сгрудились около буфета. Фрол стал протискиваться к стойке. Из очереди заворчали:

— Эй, куда прешь?

— Стань, как все стоят!

— Минуточку, граждане, минуточку, — ласково ворковал Фрол, будто это не он, а мужики нарушали очередь, вот, мол, будто ребятня неразумная — уговаривать приходится, и, когда встал с глазу на глаз с буфетчицей, подмигнул ей, прихлопнул по стойке: — Налей-ка, красавица, фронтовикам два по полной.

— Все вы теперь фронтовики. — Буфетчица смерила Фрола недовольным взглядом.

Фрол молодцевато выкатил грудь. На гимнастерке, будто орден был, проглядывалось неполинявшее место от гвардейского значка и чуть заметно сохранился след от медали. Но буфетчица, верно, насмотрелась на бойкий после войны народ. Хвати, так и не с такими наградами осаживала в очередь. Стояла несокрушимо и наливать не торопилась. Тогда Фрол выдвинул вперед Егора.

— Вот, почитай, с того света вернулся. Ну, как тут, граждане, очереди дожидаться? Не обмой это дело — с бойцом опять что-нибудь нехорошее сделается.

— Все вы… — заученно завела буфетчица, да увидела медали Егора, оглядела уже редкую теперь новую, необмятую гимнастерку и потянулась к стаканам.

— Ну, ловкач! — подал голос кто-то из очереди, но уже без осуждения. — Трепач ты, парень. Только и прощаем, что сами недавно домой ехали и промышляли водчонку тоже не без фокусов. А ты, часом, не с того света вернулся?

— А что? Похоже? — не оборачиваясь, спросил Фрол.

— Есть немного. На лице у тебя ровно черти горох молотили, щербина на щербине. И тощой опять же. Рыжий. На эких там, сказывают, воду возят.

— Э-э, не угадал. — Фрол через головы выглядывал словоохотливого мужика. — Худоба у меня от бабы. Баба у меня шибко горячая.

— О-о! Уступил бы?

— Нет. Такая самому надобна, да и не справишься ты с ей, — на ходу обронил Фрол и, не слушая восхищенных слов, что силен солдат, что такой, глади, так и вправду с того света выберется, прошел к пустовавшему в углу столику. Фрол поднял стакан.

— За возвращение!

— Давай. — Егор выпил и, чтобы не ввязался Фрол в разговор с ржавшими у стойки мужиками, спросил, каково живут в деревне и кто пришел домой.

— Как живем, сам увидишь. А вернулись Мишуха Крестцов, Никитин Константин, Долбеня недавно пришел, ты, я — вот и вся гвардия.

— Чисто пропололи.

— Чище некуда.

— Ну, а мои-то как?

— Твои что… Твои живут. — Фрол будто бы даже удивился: в тылу, мол, все-таки, тут снаряды не рвались, и обратился к мужикам в очереди: — Добавка, граждане, требуется. Пропустите или опять шуметь будем?

— Да погоди ты! С этим успеется. — Егор остановил вставшего было Фрола. — Как там детишки? Прасковья как?

— Экий ты торопыга! — рассердился Фрол, но сел и вдруг махнул рукой. — Эх, ядрена вошь, все одно узнаешь… Да не обмирай ты! Все в дому у тебя живы-здоровы. И Прасковья твоя — что молодушка. Тут с другой стороны лихо. После похоронки на тебя вскорости, сказывают, объявился в нашей Абрамовке бездомный раненый солдат. Определился конюшить. По вдовушкам, слышно, ходил, а потом прислонился к твоей Прасковье. Как уж там в точности было — не знаю, бабы просвещали, но будто бы взяла Прасковья того солдата на хозяйство из-за ребятишек. Поднимать-де их надо, а одной неуправно. Может, так оно и было. Погнала, говорят, она его через два месяца. Вроде с ребятней твоей не поладил, неласковый вроде оказался.

Фрол откинулся на спинку стула. И в том, как сидел, крепко сцепив руки, чувствовалось недовольство: вот, дескать, не было у него никакого желания рассказывать об этом худом деле, а пришлось — выложил, но больше он, Фрол, ничего не знает и еще что спрашивать у него — без всякой пользы.

Егор достал десятку, подал Фролу. И пока тот уговаривал мужиков, пока зубоскалил с буфетчицей, поунял растерянность, прикидывал, что делать теперь, как поступить, но так и не придумал ничего определенного. Думалось тяжело. Да и мысли были мимоходные, и будто мимоходом, как воду, выпил Егор принесенную Фролом водку, не почувствовав ни крепости, ни вкуса.

Егора водка не брала. А Фрол после второго стакана заметно повеселел и запоглядывал на притихших за столами баб.

— Бабы — они ведь черт-те что за народ. С виду вроде бы ангелицы, а копнешь — чисто дьяволы. Нет, с имя́ надо всегда уши торчком держать. С имя́ строго надо. Должны они, мокрохвостки, повод чувствовать, а не то понесут. Тебе, Егор, нужно поучить свою-то. Ну, и другое что… — Фрол, верно, и сам не знал, какая должна быть добавка к учению, но не иначе как вспомнил, что за излишнюю участливость к сердечной нужде немногих до войны вдовушек, бывало, охаживала его жена подручным ей хозяйственным инструментом, стал поругивать баб крепкими словами: вот, дескать, вольничают они, иной раз руку на мужика поднимают и, наверно, разругал бы их вконец, да прибежал тут в