Увидев меня, Колька мазнул ладошкой под носом, подтянул штанишки и, считая, что привел себя в надлежащий вид, тихо, но настойчиво позвал пойти на рыбалку.

— Пойдем, а? — еще тише переспросил он и замер в ожидании.

Занятый думами о насадке, я не ответил ему, и тогда Колька, как отец, раскинул ручонки.

— В омуте во какие окуни есть! — сказал он и, округлив голубые глаза, затаенно смотрел на меня, и все дальше заводил руки за спину.

Колька любил рыбачить, но приглашал он меня не без тайного умысла. Отправляясь удить, я всегда прихватывал с собой горсть конфет или несколько пряников. Когда наступало устойчивое бесклевье и мой напарник все чаще поглядывал в сторону дома, я ублажал его «зайкиными подарками». Сейчас он, конечно, рассчитывал на несколько яблок. Пытаясь заманить меня на берег омута, он все еще стоял с раскинутыми руками.

— Обязательно пойдем. И сейчас же, — сказал я.

Колька просиял. В глазах его скакнули веселые чертики. Потом он всем своим вдруг посерьезневшим видом выразил неоглядную готовность отправиться куда угодно. Он побежал за угол избы и вернулся с удочкой. На один конец короткого и кривого удилища Колькиного рыболовного снаряда была насунута катушка от ниток. На ней неровно топорщилась капроновая леска, которая заканчивалась непомерно большим крючком. Удочка очень походила на ту, какой промышлял я в Колькины годы. И я вдруг увидел себя маленьким босоногим рыболовом…

Колька, видно, заметил во мне какую-то перемену — а ну, если я передумал! — и настороженно спросил:

— Пойдем, что ли?

— Поехали!

Колька скатился с крылечка. Я полез на сеновал. В дальнем углу его лежала кучка примятого сена. В углах сеновала, в гнездах, сидели курицы. Они встревожились и стали сердито выговаривать за неурочное вторжение. Все здесь было по-прежнему: и эти всполошившиеся курицы, и оставшееся с зимы сено, и удочки мои, как прежде, были засунуты между крышей и тонкими стропилами. Но на одной из удочек осталась только леска. Колька, видно, как-то оставил свой крючок на коряге. Жестоко страдая без любимого занятия, снял он крючок «на подержку» с моей удочки, а когда разжился все еще редким у нас товаром, забыл водворить его на место.

Сейчас Колька, должно быть, вспомнил об этом. Он настороженно следил за мной с последней ступеньки лестницы. Я навязал новый крючок. Колька облегченно вздохнул и проворно спустился на землю.

Теперь мы были готовы. У нас имелась вполне исправная снасть, а Колька прихватил даже ведерко для рыбы. Но, прежде чем закинуть удочки, нам предстояло наловить пласкушек. Так называется у нас мелкая рыбешка. Занятие это само по себе нехитрое. Ловят пласкушку частыми бредешками около шумков на перекатах или в пруду на мелководье. Однако рыбешка эта своенравная, любит тепло и держится у поверхности воды только в полдневный зной.

Солнце уже давно склонилось к лесу и через час-другой должно было скользнуть за вершины елок. Рыбалка могла и не состояться. Я высказал Кольке свои опасения.

— Не, — беспечно отозвался он, — поймаем.

В знак своей несокрушимой уверенности Колька тряхнул головой и, опережая меня, побежал на плотину. Когда я подошел, к нему, он уже сидел на корточках за ивовым кустом и предостерегающе поднял руку.

— Вон! Целая стая, — сказал он.

В оконце чистой воды, между водорослями, плавало до десятка маломерных рыбешек. Правда, они могли сгодиться только на мелких окуньков. Но в столь поздний час и эти пласкушки были в диковинку, и особенно привередничать не приходилось.

Я поспешно разделся. Колька подал мне марлевый сачок.

В воде я вдруг потерял место, где толкались рыбешки. Темная тень от берега скрыла всю подводную живность.

— Вона, — шипел Колька и тянул руку.

Следуя его указаниям, я несколько раз попусту черпнул воду. Потом вспомнил свой давний способ ловить в глуби и все так же бесполезно бороздил сачком по илистому дну.

Колька разочарованно притих. Он, видимо, тоже засомневался в успехе нашей затеи и следил за мной не так пристально, как прежде.

Помогла нам сама пласкушка. При всей своей осторожности она любит муть и кипенные водовороты. Вспомнив об этом, я оглянулся: над водой раз за разом мелькнули серебряные блестки. Я запустил сачок в самое взбаламученное место и выхватил горстку блестящих рыбешек.

Колька сдавленно ойкнул, метнулся к воде и, увидев истинное количество улова, попросил забрести еще, так как окуни в омуте будто бы сущие звери и пойманного, по его мнению, должно было хватить только на расклев.

Пласкушек действительно было немного. Однако я, как раньше, боялся своей жадностью прогневать водяного, который будто бы насылает или отваживает рыбу. Я горячо, а оттого, кажется, еще более безуспешно, уверял Кольку, что пойманного хватит не на одну рыбалку. Но у него был свой счет. И пока мы шли к омуту, он молчал и держался сзади.

Омут я помнил большим.

Был он широк и немереной глубины. По берегам его росли маленькие кустики ивы и такие же ольхушки. Их каждый год трепало и корежило вешней водой, отчего они почти не прибавляли в росте, но как-то выстояли, разрослись и даже заступили теперь левую половину омута, — вровень с берегом, — забитого песком и галькой.

С той поры, когда я выхватил из-под колесника мельницы последнего килограммового окуня и навсегда уехал из дому, плотину промывало несколько раз кряду, и водобой мало-помалу сместился к левому берегу. Там река настойчиво рыла себе новое русло и, не осилив корней больших деревьев, припала к берегу маленькой заводью.

Заводь эта была мелка. И только под берегом на другой стороне угадывалась глубь, но по виду не настолько большая, чтобы могла приглянуться крупной рыбе. Я усомнился поймать в омутишке стоящего окуня и, чувствуя, как покидает меня недавнее нетерпение, глянул на Кольку.

Он никак не разделял мои сомнения и был твердо уверен в удаче. И, словно