хватил полстакана спирта, но не шатнул он невеселые трезвые мысли. «Как же теперь, мать твою в душеньку?» — думал Егор и — не дай бог! — вконец замутится на душе, засобирался спать.

Лег Егор на полатях с ребятишками. И пока, не сморил их сон, рассказывал солдатские небылицы, да, видно, не было, в словах его должного в таких случаях лада и лукавого веселья. Слушали его ребятишки, перешептывались: несет, дескать, папка невесть что. Хотели, верно, спросить, как это можно сварить из топорища суп, но не насмелились и скоро запосапывали, разметались на постели.

Прасковья мыла посуду. Знакомо постукивала ложками, осторожно, чтобы не заскрипели половицы, ходила по кухне. Но вот улеглась и она. Тихо стало в доме. Слышал Егор каждый шорох на кровати и даже улавливал, казалось, как легкий ветер, дыхание Прасковьи — так напряглось все в нем, натянулось до предела.

Прасковья не спала. Она тихонько ворочалась, затаенно вздыхала и вдруг всхлипнула и утопила голос в подушку. Егор вздрогнул, сдавила сердце жалость, но ворохнулась опять свежая, недремная боль. И была она сильнее жалости…

Не одна страда прошла с той памятной Егору августовской ночи. А боль не проходила. Не было между ним и Прасковьей никакой вражды, но и прежнего согласия не было. Только однажды на покосе потянулся Егор к жене с открытой душой и с опаляющим, как раньше, желанием.

— Что ты, Егор? Не ровен час, кто-нибудь увидит, — заотмахивалась Прасковья, и он отступал.

Надо бы ему тогда приглядеться к жене. Почудилось, будто молодо и озорно блеснули глаза Прасковьи. Может, все время ждала она этого случая, да растерялась от неожиданности, потому как ласкал Егор жену не с доброй души; а тут ровно пламенем занялся. Видно, отвыкла она от такого, а Егор истолковал — оттолкнула, и еще что-то откололось от былого с Прасковьей согласия. Стал он после того дня припадать в мужские компании с поллитровкой. Бывало, перебирал и шел тогда домой с твердой решимостью побить Прасковью, но, то ли по наказу матери, то ли по своему разумению, в загульный день неотлучно вилась подле нее Катюшка. Так и не отвел душу, а после и шуметь стало неудобно — сыновья подросли, дочь — невеста, да и боль эта поутихла. И только на гулянках, если не давал себе укорот, не определял норму выпивке, она еще давала знать о себе, как сегодня, горькими воспоминаниями…

Вроде бы все перебрал Егор в памяти, отступила и боль, а перед глазами, как въяве, стояла молодая статная Прасковья. Вспомнилось, как бойко работала она на довоенных сенокосах, и, когда мало-помалу наладился думать о том беспечальном времени, оглядел мужиков и невесть в какую пору набежавших в дом баб.

Бабы, должно, уже выпили, приноравливались поплясать, но из почтения к первому после войны такому шумному празднику Победы лишь взухивали да взвихряли сарафаны.

Фрол еще возносил «катюшу».

— Главное оружие, — кричал, — было! Все сокрушало!

Мишуха Крестцов воевал в малую пехотную силу, безоглядно не сокрушал, но тоже делал военную работу небезуронно для противника.

— Дали мы ему первый раз, слышь-ко, под Вязьмой, — вежливо подергивал он за рукав пьяного Фрола. — Потом у Смоленска вдругорядь тряхнули, а там уж пошло, покатилось!.. — И оттого, что наметились устойчивые перемены к лучшему, пошло дело обратным ходом или оттого, может, что вспомнилось ему какое-нибудь наособицу жаркое сражение, ухнул он, взмахнул руками и разбил расписную тарелку.

Жена Фрола смахнула со стола осколки и выставила новую посудину. Ждал Егор — подожмет она губы: мало, мол, пьют, так еще и безобразничают, а она весело отмахнулась от виноватого взгляда Мишухи Крестцова и до краев долила ему в недопитый стакан браги. Сердитой была она. Не для красного словца поминал сегодня Фрол скалку, но не похоже, что будет ему после гулянки выволочка. Добрейшей хозяйкой летала она из кухни к столу, носила скороспелую закуску и успевала доглядывать, чтобы всегда полнехоньки были стаканы.

Спешно, без обязательных хлопот и сборов, затеялся праздник и шел вроде не по правилу. Бабы не накрывали у мужей стаканы, не урезонивали неотложной работой, а только посмеивались да удивленно взойкивали, когда кто-нибудь из мужиков начинал воевать с танком либо с другой тоже страховитой военной машиной.

Смотрел Егор на баб: как стоят, подмечал, как попеть сговариваются, и понял, что забыли они о домашних заботах. Вспомнили, может быть, первый победный день и ту давнюю радость, что живой хозяин и скоро придет домой.

Очень уж страшна и беспощадна была война. Ходила она далеко от Абрамовки и оттого, видно, казалась бабам еще страшнее. Они и сейчас обмирали от боевых речей Фрола, качали головами: дескать, хлебнули вы, мужики, лиха и хоть, может, воевали не так уж храбро, как рассказываете, однако и вправду не без ущерба для германца — ордена вон у вас, медали, и поощряюще улыбались: никогда, мол, конечно, не было от вина этого клятого пользы, да как не выпить в такой день!

Бабы с мужей не спускали глаз: подать что или одежду поправить и, может, потому, что впервой надел Егор нетроганные дома награды, поглядывали и на него. Удивлялись, наверно, что так много у него медалей, а ему показалось — жалеют: вот, мол, жили мы тут, ломаные работой бабы, себя соблюдали, сохраняли ребятишек, и только Прасковья твоя опозорила тебя и не пришла даже на этот светлый праздник.

В гости после войны Егор ходил без Прасковьи. Случалось, брал с собой Петра и Гришку, а теперь ни дочери, ни сыновей — уехали в город. И уже привык вроде к такому гулеванию, но глядел, как услужливо обихаживают мужей бабы, перехватывал их, казалось, сожалеющие взгляды и чувствовал себя обойденным. «Не край света бригадирское подворье, — думал Егор. — Знает, поди-ка, где я, а не идет». И хоть сам же положил Прасковье запрет бывать у односельчан вместе с ним, считал, что сегодня могла бы прийти и, как другие мужние жены, оказать ему уважение. «Ровно ей и дела нет до меня», — все сильнее ожесточался он, растравлял едва затихшую боль, и она скоро вернулась и опять поворотила мысли на старое.

Егор собрался домой и вышел на улицу с твердым решением