Мой муж ребенка родил!

— Хэй! Вот бесстыжая! Кто это видывал, чтоб мужчины могли детей рожать.

Жена стражника тут и спрашивает:

— А какой петух яйца несет?

Не нашелся чиновник что сказать.

Хантыйские сказки

Идэ

дэ маленький был, когда сиротой остался.

Мать умерла в тот год, когда Идэ родился. Отец — охотник, в урман зверя промышлять ушел — совсем не вернулся.

Бабушка Идэ — Имъял-Пая ее звали — его к себе взяла.

Идэ большой мальчик стал, а всего боится. Никуда от бабушки не отходит, за бабушкин подол держится. Бабушка думает: «Как отучить Идэ всего бояться, чтобы Идэ на рыбалку ходил, на зверя ходил, смелым охотником стал?»

Кедровым орехам урожайный год пришел. Совсем спелые орехи стали — можно собирать.

Бабушка Имъял-Пая говорит:

— Пойдем, Идэ, орешки собирать.

— Пойдем, бабушка.

Бабушка в обласок села. Идэ усадила, обласок толкнула — и поехали.

Ясный день был. Солнышко светит. Урман тихонько шумит. Тым-река от песка к песку бежит.

Три песка бабушка с Идэ проехали, на берег вышли, на гору поднялись, в тайгу пошли.

В тайге птицы поют. Далеко слышно — кедровка стучит. Орехи из шишек птичка выбирает.

Стали бабушка с Идэ орехи собирать. Кедры высоко головы подняли, в ветвях шишки спрятали.

Старая Имъял-Пая колотушкой сучок ударит — крупные спелые шишки сами падают.

Полный обласок орехов насыпали, домой собрались.

Бабушка одну берестяную кошелку с орехами на горе оставила.

— Ох, Идэ, кошелку забыли. Сбегай, принеси.

Идэ на гору побежал, а Имъял-Пая обласок от берега оттолкнула.

Идэ с горы глядит — бабушка уехала! Идэ кричать стал, плакать стал:

— Зачем ты оставила меня, бабушка?…

Имъял-Пая не оглянулась ни разу. Сильно гребла веслом, и скоро обласок из виду ушел.

Идэ один в тайге остался. По берегу бегать начал, искать, где бы спрятаться. Искал, искал — дупло нашел. Залез в дупло, клубочком свернулся, лежит тихонько.

Солнце спускаться стало, ветер подул, дождь пошел. Тайга шумит. Кедровые шишки падают, по дуплу стучат. Идэ страшно стало. Думает — звери пришли, съедят его.

Со страху Идэ кричать стал:

— Всего съешьте, но только голову не троньте.

А его никто и не трогает. Только стук кругом идет — шишки падают.

Потом Идэ заснул.

Пробудился, смотрит — светло стало. Солнце высоко. Птицы поют. Тайга тихонько шумит. Идэ сам себя щупать стал. Цел ли?

Левую руку протянул — здесь рука. Правую руку протянул — здесь рука!

Идэ из дупла выскочил, на ноги встал.

Смотрит — кругом шишки нападали. Ой, сколько шишек!

Идэ стал шишки собирать и страх позабыл. Некого бояться!

Большую кучу шишек собрал Идэ. На берег посмотрел, видит — бабушка Имъял-Пая приехала. Идэ бабушке руками замахал:

— Зачем меня одного оставила?

Бабушка ему говорит:

— Не сердись, Идэ. Ты — человек. Тебе никто ничего сделать не может. Человек — везде хозяин. Теперь ты ничего бояться не будешь.

Подумал Идэ: «Правду говорит бабушка — не надо бояться».

Помирился Идэ с бабушкой. Опять стали орехи собирать. Опять обласок полный набрали. Домой поехали.

Тым-река от песка к песку бежит. Высоко солнышко светит. Тайга тихонько шумит.

Хорошо!

С тех пор Идэ храбрым стал. Куда захочет — один идет.

Так бабушка Имъял-Пая своего внучка Идэ бояться отучила.

Год за годом время прошло. Вырос Идэ. Стал охотником — самым смелым охотником стал.

Медвежья трава

Осенью один охотник ушел на охоту. Ушел, да и не вернулся в чум. Его жена подумала, что он погиб где-нибудь. Ходила искать, но не нашла. Поплакала и вернулась.

Прошла зима. На земле появилось много проталин. Стало тепло. В одно солнечное утро дети играли возле чума. Играли-играли да как закричат:

— К нам отец из лесу идет!

— Какой там отец? — сказала она из чума. — Ваш отец осенью потерялся.

— Нет, это наш отец идет!

Мать вышла из чума и встретила мужа.

— Где же ты был целую зиму?

Муж сел и начал рассказывать:

— Осенью ушел я в лес, встретил медведя. Стал его гонять. Еды со мной было мало, я обессилел и не догнал его. Но я видел, что медведь ел какую-то траву. Нашел я эту траву и думаю: «Медведь ест и сытый бывает, почему бы и мне не поесть?» Я поел и стал сытым. Погнался опять за медведем. Наткнулся на берлогу. Посмотрел: берлога пустая, зверь не стал в ней зимовать. Я хотел идти дальше и не смог. От медвежьей травы меня в сон бросило. Снял лыжи, поставил к дереву, повесил на сук ружье, залез в берлогу, заткнул мхом вход, лег на медвежью постель и уснул. Уснул осенью, а проснулся только весной. Вот какая сытная да сонная эта медвежья трава.

Какую траву ел охотник, он никому не показал. Но говорят, что в тайге сонная трава растет и медведи знают ее.

Маченкат

Давно это было. Жили брат с сестрой. Отца, матери не помнили, одни в тайге выросли.

Сестра дома еду готовила, а брат зверя промышлял. Подошла охотничья пора — брат в тайгу собрался.

Брат сестре наказывал:

— Маченкат, если гости будут, ты хорошо встречай. Бурундучок придет — накорми, сорока прилетит — накорми.

Брат ушел. Сестра из меха шубу шить начала. Работала, работала — ни сорока не прилетела, ни бурундучок не пришел — медведица пожаловала! В дом вошла — поклонилась.

Маченкат испугалась, к печке подскочила, золы схватила — зверю в глаза бросила.

Медведица лапой прикрылась, заревела, по дорожке, по какой брат ушел, побежала.

Время пришло — снег таять начал. Сестра брата ждет. Сегодня ждет и завтра ждет. На край высохшего болота вышла. Видит: вихорь-снег вдали поднимается, будто брат идет навстречу. Думает: «Сердится, видно, на меня брат!» Смотрит, а Вихорь пропал, брата не видно.

Пождала, пождала, повернула лыжи назад, пришла домой. Вечер прошел, ночь прошла, а брата и утром нет.

Живет Маченкат одна. Снег совсем сходить начал. Снова она лыжи надевает, отправляется брата встречать. На болото вышла, опять то же видит: будто брат навстречу идет, снег-вихорь вверх поднимается. Маченкат подумала: «Пусть сердится брат — пойду встречать!»

Доходит до того места, где Вихорь поднимался, а брата здесь нет, как не бывало. Лыжня, где он шел, заровнялась, а по ней медведь прошел.

Сестра по медвежьему следу пошла.