они собирались по призыву старосты, кюре или сеньора. В этом случае начиналась подготовка к обороне под командованием самого сеньора или какого-нибудь отставного военного. Люди вооружались чем могли, ставили часовых, баррикадировали въезды в деревню и мосты, отправляли в разведку отряды. С наступлением ночи местность контролировали патрули, но никто не утрачивал бдительности. В городах самооборона напоминала настоящую мобилизацию – казалось, что все происходит в осажденной крепости: изымали продовольствие, собирали запасы пороха и снаряды, ремонтировали крепостные стены, приводили в боевую готовность артиллерию. В самом разгаре этой ужасной сумятицы происходили и трогательные, и смешные, и трагические истории. В Вервене взорвалась бочка с порохом, в результате чего погибли люди. В Маньяк-Лавале из коллежа сбежали ученики, и директор в отчаянии требовал от местных властей вернуть их. Иногда крестьяне начинали с улаживания отношений с небесами: приор в Нюэй-су-лез-Обье (Пуату) и кюре в Капенгеме и Эннтьере (Фландрия) дали им общее отпущение грехов. В Рошежане (Юра) в протоколе, вероятно составленном кюре, отдельно подчеркивались такие богоугодные приготовления: разбуженные посреди ночи жители «начали с обращения к Божьему милосердию через заступничество Пресвятой Богородицы и покровителя прихода святого Иоанна Крестителя и ради этого собрались на торжественную мессу в 4 утра с выставлением Святых Даров и читаемыми в случае бедствий публичными молитвами. Собравшиеся дали Богу обет: исправить поведение, прекратить все ссоры, возместить возможный ущерб, если таковой имелся, и чистосердечно обновить свою набожность». Но, нужно признать, чаще всего сцены были куда более прозаичными. Необычайно яркий рассказ о событиях той поры оставил приходской секретарь из деревни Лавалла́, недалеко от Сент-Этьена, Жан-Луи Барж – солдат-пенсионер, которого срочно поставили во главе местных жителей, чтобы пойти навстречу врагу сразу же после того, как в деревню пришли тревожные вести. «Людей, оказавшихся под моим командованием, было меньше, чем тех, кто сбежал, потеряв голову от страха…»; Шампалье, один из тех, кому предстояло выступать в поход, попрощался с женой и детьми, сказав им: «Больше я вас никогда не увижу!» Ночью трусы вернулись, но на следующий день, после того как кюре отпустил все грехи деревенскому ополчению, Барж, чтобы предотвратить новое бегство, отдал приказ к выступлению, пригрозив немедленным расстрелом в случае неповиновения. Прощались очень эмоционально: «Я простился с женой, в глазах которой не было ни слезинки, и с рыдавшей навзрыд, едва живой от переживаний матерью – она дала мне горсть монет в 12 и 24 су и простилась со мной навсегда, тотчас ударившись в молитву». Отряд уже собирался выступать, «изрядно запасшись вином и провизией», под дудки и барабаны, когда из соседней деревни примчался человек с криком, что враг уже совсем близко. Все надо было начинать сначала. «Страх и отчаяние охватили всех. Слышались только крики и причитания женщин, детей и стариков. Это было самое печальное зрелище из всех, какие приходилось когда-либо видеть. Жена Мартена Матрику Мари Паше дрожала так сильно, что расплескала всю похлебку из своей миски. Она истошно кричала: “Ах, бедные мои дети! Их зарежут!” Ее попытался успокоить ее муж, здоровенный детина, не отличавшийся особой храбростью: “Кому ты веришь? Этому трусу из соседней деревни? Не бойся, Марион!” Но его голос звучал неуверенно, и было видно, что он сам трясется от страха. Он так и не захотел выступить с нами в поход». Часть батальона исчезла, и стали искать пропавших солдат – их находили вперемешку с другими беглецами. «Красивую молодую служанку кюре по имени Клеманс и жену некоего Тарди по прозвищу Шорель обнаружили почти задохнувшимися с головой в сене и с торчащими наружу ногами». Наконец Баржу удалось довести своих вояк до Сен-Шамона: паника закончилась, их приняли с почестями, угостили на славу и отпустили по домам. «По прибытии в деревню никакой грусти не было и в помине – в кабаках было полно людей».
Если верить этому рассказу, пронизанному лукавым простодушием французского крестьянина, то жителям этой деревни непросто было преодолеть свои опасения, но в конце концов они справились и выступили в поход, чтобы помочь ближайшим соседям. Такую реакцию на панику можно было наблюдать повсюду, и часто она была гораздо более быстрой. По сути, вряд ли уместно говорить о Великом страхе по отношению к такого рода историям – ведь здесь есть и воинственный пыл, который сразу же вдохновлял французов, когда им грозила опасность. В этих историях еще лучше отражается очень теплое чувство взаимопомощи, которое с самого начала вело их на выручку друг другу. Это сложное чувство, где, очевидно, важнейшую роль играла классовая солидарность третьего сословия перед лицом аристократии, но в нем также обнаруживается и доказательство того, что национальное единство уже достигло очень высокого уровня, так как во главе отрядов часто шли кюре и сеньоры. Города переполнялись огромными толпами чужих людей, которых спешили, порой не очень успешно, отправить обратно, так как прокормить их было невозможно. На берегах Дордони и Ло эти скопления людей напоминали выступившие в поход армии. 30 июля, когда порты Лимёя, Люнеля и Лаленда обратились за помощью к Монпазье, набат звучал по всей округе в течение суток, и оттуда выступили более 6000 человек. Четырнадцать кюре сами привели своих прихожан. Добравшись ночью до берега реки, «эти простолюдины, – как пишет нотариус из Монтегю, – были весьма удивлены, когда увидели на другом берегу более тысячи горящих костров». Их развели крестьяне из Перигора, также пришедшие на подмогу и разбившие лагерь к северу от Дордони. Сначала они отступили, чтобы дождаться подкрепления. На рассвете, когда они соединились, всего собралось около 40 000 человек. В это же время на берегу Ло к ним присоединились еще 30 000 человек из Либо и Фюмеля, которых привели местные сеньоры. Разумеется, такие цифры вызывают у нас некоторое недоверие и больше напоминают обычные преувеличения, характерные для средневековых хронистов.
На воображение народа такие события произвели глубокое впечатление, и память о панике сохранялась еще долго – почти весь XIX век. Крестьяне Аквитании долго называли 1789 год на своем диалекте годом паники – l’anno de la paou. Но историки закрепили за этими событиями общее название – Великий страх. Во многих регионах, в частности в Шампани, говорили просто о страхе, паническом ужасе, тревоге и боязни.
Во время этих событий распространилось множество слухов, в которых отразилось народное восприятие происходящего – оно и объясняет молниеносное распространение страха. Если первые волны паники в основном были связаны с экономическими и социальными причинами, породившими общее чувство неуверенности, то эти слухи почти всегда касались политических обстоятельств времени – появления банд из бунтующих городов и интриг со стороны аристократии. В Вандоме, Може и Пуату говорили о бандах бретонцев, что, вероятно, объясняется сильным впечатлением, оставшимся от бунтов в Бретани и активной роли ее депутатов в Генеральных штатах. В Бене (историческая область Сентонж) и в Дозюле́
