(Ож, Нормандия) в беспорядках обвиняли бывших батраков на фермах, лишившихся работы. Но о бандах разбойников, воров и каторжников говорили повсюду, при этом часто добавляли, что они прибыли из Парижа или других крупных городов. Их число росло на месте буквально с каждой минутой: в Шамнье (Перигор) сначала их было 2000, потом 6000, 14 000, 18 000 и вдруг – 100 000. К северу от Парижа говорили, что их интересует только урожай и они косят незрелые хлеба. Так же считали и в некоторых районах южной Аквитании, среди которых Монтастрюк-ла-Консейер и Сен-Жирон, добавляя к этому, что злодеи отравляют колодцы и источники. В Грама (Керси) также рассказывали, что одного из них арестовали в Фижаке с восемью фунтами яда. Но обычно считалось, что они разоряют, поджигают и убивают без разбора, а в окрестностях Юзерша якобы видели людей с серными фитилями.

Ряды разбойников пополнялись и регулярными войсками – королевскими или иностранными. К югу от Парижа и в Пикардии сообщалось о гусарах. Немецкая армия, о которой говорили в Лимани, наверняка появилась в народном воображении под влиянием слухов о кавалерийском полку «Руаяль-Аллеман», поскольку он находился под командованием принца де Ламбеска. В слухах, ходивших в Форже (Нормандия), также появлялся император; в Тюле говорили, что его видели в Лионе; в Келюсе считалось, что он находился в Керси. Участие императора во вторжении объяснялось его родством с королевой, так как в Форже г-жу де Ла Тур дю Пен-Гуверне принимали за Марию-Антуанетту. По всей Аквитании, в Пуату и даже вплоть до Шеверни в районе Блуа говорили о прибытии англичан; в Аквитании и Лимузене – об испанцах; в Дофине речь шла о пьемонтцах, которые якобы дошли вместе с паникой до Фижака, Ма́нда и Мийо; в Мальзьё (Лозер) утверждали, что они высадились на побережье Лангедока – возможно, это был отголосок тревоги, пережитой в Монпелье в мае. В Може и Пуату также опасались поляков, якобы прибывших по морю. На воображение народа явно влияло географическое положение, поскольку к северу от Луары и вокруг Парижа иностранцев почти не упоминали. В то же время свою роль сыграли память о прочитанном, воспоминания бывших солдат и устные народные традиции. В Аквитании иногда говорили о пандурах[56] и маврах, а появление мифических поляков, скорее всего, связано с тем, что Людовик XV был зятем польского короля Станислава. Логичными представляются и слухи, ходившие о генуэзских разбойниках к северу от Тулона. Но все эти объяснения не играют решающей роли, а главное заключается в том, что слухи о вторжении иностранцев были основаны на представлениях об аристократическом заговоре и предполагаемых происках эмигрантов.

Принцы действительно часто фигурировали в качестве главарей разбойников и захватчиков. В Артуа таким главарем называли принца Конде (его отряд состоял из 40 000 человек), но еще чаще речь шла о графе д’Артуа. Говорили о том, что в Юзерш он прибыл из Бордо с 16 000 человек, а «его намерением было распустить и разогнать Национальное собрание, изгнать всех его членов и восстановить власть своего брата со всеми его правами и прерогативами». Более словоохотлив оказался крестьянин из Бегу (окрестности Каора) – в его рассказе обычные воспоминания причудливо смешиваются с популярными среди народа домыслами: «Господин граф д’Артуа идет вместе с 40 000 человек – все они разбойники, которых он привел из Швеции и других северных стран. Они освободили всех каторжников, которых нашли на королевских галерах в портах Франции, и других преступников из тюрем, чтобы пополнить свою армию. Говорят, что этот самый граф, брат короля, делает все возможное, чтобы собрать всех беглецов и бродяг французского королевства, как это сделали варвары в 406 году. С этой устрашающей ордой он хочет разорить Францию и усмирить третье сословие, а еще заставить церковников и знать платить королевские налоги».

К принцам добавили всю аристократию. Как писали в комитете Ле-Ма-д’Азиля, ходили разговоры о «нескольких тысячах бандитов – мерзких выродках и убийцах столицы, пособниках тиранов и участников адского заговора». В Пюизе сообщалось о том, что «некоторые злонамеренные люди распространяют слухи, будто именно знать и духовенство послали эту шайку разбойников, чтобы раздавить третье сословие». В Сен-Жироне утверждали, что «этот отряд содержится за счет священников и дворян, которые после провала своих замыслов в Париже и Версале решили уморить провинции голодом». Граф де Пюисегюр писал командующему в Лангедоке, который, судя по всему, поставил его в известность о широком распространении среди крестьян соответствующих слухов: «Предположение, что духовенство и знать решили истребить жителей деревень, крайне опасно, хотя и лишено всякого основания». В «это вопиющее злодеяние» также верил кюре из Туже (Арманьяк). Заметив, что местный приор сохранял спокойствие среди всеобщей паники, священник пришел к следующему выводу: «Или этот монах никогда не теряет присутствия духа, или он заодно с аристократами». Рвение, которое местные сеньоры часто демонстрировали, участвуя в обороне, не изменило общественного мнения: их подозревали в притворстве и считали заложниками. Тех, кто оставался безразличным, обвиняли напрямую, а когда всем стало понятно, что никаких разбойников не существовало, народ подумал, что дворяне хотели отомстить крестьянам и зло подшутили над ними, заставив зря терять время. Это привело к новым, часто очень серьезным бунтам, о которых будет рассказано далее. Так что главным итогом Великого страха стало то, что аристократов возненавидели еще больше, а революционное движение усилилось.

5

Промежуточные этапы великого страха

Несмотря на столь благоприятные условия для распространения Великого страха, можно усомниться, что он прошел бы такой путь – от Рюффека до Пиренеев и от Франш-Конте до Средиземного моря, – если бы его экспансивная сила не подпитывалась новыми вспышками паники, которые множились на всем протяжении маршрута и служили ему своего рода промежуточными звеньями. Чтобы отличить их от первоначальных волн паники и паники, вызванной известиями, мы предлагаем называть их вторичными волнами паники или промежуточными этапами Великого страха.

Большинство из этих промежуточных этапов являлись более или менее прямым следствием паники, вызванной известиями. В первую очередь стоит отметить, что иногда после первого гонца с новостью о приближении разбойников появлялись и другие – часто они прибывали с разных направлений. Так, в Ла-Шатре первый сигнал тревоги пришел от нотариуса из Эгюранда, которого предупредил кюре из Лурдуэ-Сен-Мишеля, но уже следующей ночью, 30 июля в 2 часа, какой-то курьер из Шатору, не зная о том, что жители Ла-Шатра уже были предупреждены, промчался через предместье с криками о необходимости вооружаться, чем вызвал вторую волну паники. К этому следует добавить, что меры обороны часто пугали не меньше, чем успокаивали: бывало и так, что за разбойников принимали выступающих навстречу врагу крестьян. Именно это и стало причиной вторичной паники в Клермон-ан-Бовези и, по всей видимости, также в Лориоле, к югу от Валанса. Есть основания полагать, что этим же была вызвана