еще сегодня преосвященный был здесь и служил панихиду об убиенных, но они проводили его с ропотом. Государь, выходя из церкви, сказал священнику: «Служите».

Не будучи приготовлен к сему приказанию и не имея при себе церковнослужителя или певчих, священник начал прямо: «Господу помолимся» – и сам запел: «Господи помилуй! о благочестивейшем, самодержавнейшем, великом государе нашем Николае Павловиче Господу помолимся!». В это время певчий из военных поселян, стоявший во фронте на коленях, вдруг вскочил с коленей, побежал к священнику и на бегу начал петь: «Господи помилуй».

После окончания всей эктиньи[180] государь приказал мне командовать: «Накройся, вставай, справа и слева кругом заходи!». Потом приказал еще вздвоить ряды и начал им говорить: «Как смели вы восстать против меня?!». И когда поселяне отвечали, что они против него не восставали, то государь сказал им: «Вы убили своих начальников, Богом и мною над вами поставленных, это все равно, что вы подняли руку свою на меня!». Потом говорил он, что это болезнь, посланная Господом за наши грехи, что и сам он потерял брата от этой болезни, а потому надо с кротостию переносить волю Господню, и увидев одного унтер-офицера с Анненским крестом и двумя медалями, подозвал к себе, как равно и всех кавалеров, тут бывших, обращаясь к ним, сказал: «Вас ли я вижу? И вы живы все?». Анненский кавалер, которого государь первого подозвал, отвечал: «Слава Богу, ваше величество, Бог помиловал!». Но государь сказал ему и прочим кавалерам: «Молчи и не срами Бога! вы, кавалеры, должны были все лечь тут и не допустить истреблять ваших начальников!». Потом, обратясь ко мне, изволил сказать так, чтоб все слышали: «А ты с ними не шути и при первом ослушании выведи и тут же расстреляй на месте!». Потом начал говорить, чтоб выдали виновных, но поселяне молчали.

Я в то время, стоя в рядах поселян, услышал, что сзади меня какой-то поселянин говорил своим товарищам: «А что братцы? – полно, это государь ли? Не из них ли переряженец?».

Услышав эти слова, я обмер от страха, и, кажется, государь прочел на лице моем смущение, ибо после того не настаивал о выдаче виновных и спросил их: «Раскаиваетесь ли вы?» – и когда они начали кричать: «Раскаиваемся!» – то государь отломил кусок кренделя и изволил скушать, сказав: «Ну вот я ем ваш хлеб и соль, конечно я могу вас простить, но как Бог вас простит!?».

Потом приказал мне командовать: «Налево кругом» – и выстроить фронт; и когда они обращены были лицом к государю, то он благодарил меня и г[оспод] офицеров, бывших во фронте; но так как не все офицеры того стоили, то я остановил государя и сказал ему, что не все стоят его благодарности и о достойных подал ему список, который у меня припасен был; причем доложил ему, что я именем его одного унтер-офицера произвел в прапорщики. Государь спросил «За что? и когда?» – я доложил, что за предложение пробиться, с 30 человеками, на штыках со знаменем и денежным ящиком в город. Его величество, подозвав к себе Перекопаева, поцеловал его и утвердил.

После, вышед из экзерциргауза, [государь] поехал на гауптвахту, где поздоровался с поселянами, стоявшими на часах с косами вместо ружей, ибо резервный баталион я сменил по приказанию графа Орлова, чтоб приготовить к выступлению в Новгород. Там на гауптвахте я представил арестантов, кои не послушались выпускавших их военных поселян. Государь благодарил их, и после они оставлены были без наказания.

От гауптвахты государь поехал в Новгород; приехав туда, был в церкви св. Николая Качанова.

По отбытии государя из округа, я отслужил с поселянами благодарственный молебен и распустил их по домам, а сам поехал в Новгород, где еще раз видел государя.

На другой день государь делал смотр всем резервным баталионам в Новгороде и приказал отправить их в Гатчину. В ночи на 27-е число государь отправился обратно в Петербург, получив уведомление, что государыня почувствовала приближение родов.

Воспоминания о современной истории

П.-Ш.-А. Бургоэн

<..> Проходя через дежурную залу, я видел на всех лицах генералов какое-то уныние. Не знаю, соболезновали ли они о происшедшей в Париже революции или сообразовались только с расположением духа императора1.

Когда я вошел к императору, он сделал несколько шагов ко мне навстречу и сказал:

– Ну, что? Не всё ли мы предвидели? Теперь все осуществилось. <..> С Парижем прерваны все сообщения: это значит, что инсурекция[181] торжествует. Какое ужасное несчастие!

Я присоединил свои соболезнования к опасениям императора, и через несколько минут он меня спросил:

– Что из этого будет? Что вы думаете об этом событии? Я хочу знать ваше мнение. <..>

– Увы, государь, очень трудно предугадать. Париж взбунтовался – вот все, что мы теперь знаем. <..>

– Что будет, если Карл X будет низвергнут? кого возведут на его место? или у вас будет республика?

– Об этом, кажется, и не думают, – отвечал я.

<..> Хотя и очень слабо, но император еще надеялся на торжество или, по крайней мере, на продолжительное сопротивление королевской партии, как в Париже, так и по оставлении взбунтовавшейся столицы. По крайней мере, он думал, что весь дипломатический корпус последует за Карлом X.

– Будем надеяться, – сказал мне в заключение император, – что по крайней мере монархический элемент будет спасен.

Желание видеть монархический принцип сохраненным при этой буре было несколько раз выражено императором, но без обозначения в точности – каким образом. Между прочим он произнес и имя Орлеанского дома, но столь же мало остановился на нем, как и на других гипотезах. Он прежде всего ставил герцога Ангулемского, потом герцога Бордоского; но все эти предположения, все вопросы о лицах обсуждаемы были как бы мимоходом и непоследовательно при быстром и коротком разговоре. <..>

<..> На другой же день возвращения императора Николая из Финляндии ко мне приехал военный министр граф Чернышев и открыл разговор таким образом:

– Любезный друг, император знает, что мы очень дружны с вами, а потому полагал, что сообщение, которое он прислал меня объявить вам, будет для вас не так неприятно, быв узнано вами через меня, нежели через кого-либо другого. Вы, конечно, знаете, до какой степени его величество недоволен нынешними происшествиями во Франции. Его непоколебимые правила не позволяют ему признавать совершившихся фактов. Следственно, решено, что вам пришлют паспорты, потому что всякое сношение с Франциею будет прервано.

На это сообщение отвечал я так:

– Благодарю вас, любезный друг, за дружеские выражения, сопровождающие то сообщение, которое вы на себя приняли.