Император в это время встал, чтоб ходить по комнате, и я последовал за ним. Он остановился у стола, находившегося налево в глубине комнаты, и сказал мне громким голосом:

– Да, это мой образ мыслей! Принцип законности – вот мое руководство во всех обстоятельствах.

Пройдя еще раз по комнате и возвратясь к столу, император сказал:

– Никогда, никогда я не признаю нынешнего порядка вещей во Франции.

Я видел, что очень трудно было возражать на эту энергическую манифестацию, но однако же решился сказать:

– Государь, в наше время нельзя произносить слова «никогда». События увлекают самые упорные сопротивления.

– Никогда! – повторил император с тем же жаром, – никогда я не откажусь от своих принципов, потому что с честью торговаться нельзя.

– Я знаю, – отвечал я, – что слово вашего величества свято и что когда вы принимаете на себя какое-нибудь обязательство, то оно составляет для вас неизменный закон. Вот почему я бы желал, я бы смел умолять вас не связывать себя в будущем слишком поспешными заявлениями.

Что я предвидел, то и случилось.

Император в начале своего разговора хотел выразить свое неудовольствие против событий, совершившихся в Париже; это неудовольствие было выражено со всею живостию его характера; но я понимал, что он меня не за этим только призвал, а хотел выслушать и мои объяснения. Он не мог, конечно, изменить ни своим чувствам, ни принципам; но он сам находился в довольно затруднительном положении. Он уже выслушивал несколько дней сряду самые противоречащие советы. Может быть, он сам несколько клонился к мнению воинственной партии, но охотно выслушивал и миролюбивые советы. В этом расположении ума он молча прошелся еще несколько раз по комнате и потом гораздо более смягченным голосом сказал мне:

– Пойдемте, сядемте и поговоримте спокойно, – сказал он и указал мне на противостоящий стул. Я повиновался, сел против него и сказал:

– Ваше величество выразили свое мнение так чисто и ясно, что я смею просить позволения сделать то же.

– Хорошо; я готов выслушать все; вы скажете мне все, что у вас на сердце: я для этого вас и призвал. Мы здесь теперь не для того, чтоб говорить друг другу любезности.

– Позвольте же мне, ваше величество, представить вам откровенно картину событий, которые произойдут, если вы исполните меры, о которых мне говорил сегодня граф Чернышёв.

– Я вас слушаю.

– Картина эта очень проста. Ваше величество усмотрите, как последствия связаны одно с другим. Положим, что я буду приглашен оставить Петербург. Уезжая, я отправлю вперед курьера с донесением о моей высылке и о недопущении нашего флага в ваши гавани. Неужели ваше величество думаете, что после этого известия Франция останется спокойною? Конечно, в тот же самый день и ваш посланник будет выслан, в который меня отсюда вышлют. Что тогда будет? Ваше величество знаете положение графа Поццо-ди-Борго в Париже. Как по своим личным качествам, так и по могуществу государя, которого он имеет честь представлять, он составляет там средоточие всего дипломатического корпуса. Все европейские сотоварищи его съезжаются к нему на совет. Я не знаю: сделали ли они это в минуту отъезда Карла X, за которым должны бы были последовать; но если весь этот дипломатический корпус разъедется, то какое впечатление произведет это на Францию? Вы знаете, как она быстро решается и действует. Ваша прежняя коалиция не испугает нас, и мы постараемся предупредить ее. У нас меньше будет материальных сил, но мы имеем на своей стороне нравственную, разрушительную силу, и мы должны будем броситься на Европу прежде, нежели она успеет приготовиться. Вот, государь, постепенная цепь событий, или вот, по крайней мере, с какой точки зрения должно смотреть на них.

– Я еще не знаю, на что решусь, – отвечал император, – но нельзя же нам и одобрить все то, что у вас сделалось.

– Тем лучше, ваше величество, если вы не решились еще. При столь важных обстоятельствах это доказывает высокую вашу премудрость, мы все должны в подобные минуты удвоить наше благоразумие и спокойствие. Что бы было, если б я сам не подавил в сердце своем первоначального впечатления, когда сегодня поутру ваш военный министр объявил мне такое решительное сообщение? Что, если б я принял его буквально к сведению и уехал, или, по крайней мере, тотчас же послал бы курьера в Париж с объявлением об этом? Но мне кажется, я исполнил свой долг, желая прежде всего видеть ваше величество, потому что вы один здесь повелитель.

– Вы хорошо сделали, что потребовали свидания со мною. Нам непременно нужно было поговорить.

– Ваше величество очень милостивы, но к чему послужит и это свидание, если вы не перемените своих намерений? Если я выйду из этого кабинета, не убедив вас к сохранению мира, то произойдет война, более обширная и кровопролитная, нежели все прежние войны революции и империи. Сочтите, ваше величество, сколько миллионов людей погубили те войны. Нынешняя будет еще ожесточеннее, и смею напомнить, что в пролитии этой крови ответственность перед Богом и потомством падет на нас.

Это воззвание к религиозным чувствам императора произвело свое действие. Он поднял глаза к небу и сказал:

– Душевно желал бы, чтоб подобная ответственность ни на кого не пала, в особенности на меня.

– А между тем, государь, нельзя уклониться от нее. Она составляет естественное следствие вашего высокого звания на земле. Я смел только напомнить вам о всей важности этой минуты и последующего вашего решения.

– Повторяю вам, – возразил император, – что я еще не решился, потому что ни с кем из моих соседей и союзников не мог еще объясниться. Но я выскажу им весь образ моих мыслей. Граф Орлов объявит это в Вене, а вчера я уже писал к принцу Оранскому. Мы вам не объявим войны, но и не признаем нового порядка вещей у вас до тех пор, покуда не произойдет между нами общего согласия.

– Разве ваше величество думаете созвать конгресс?

– Нет, тут не будет конгресса, а мы дружески сообщим друг другу свои мысли.

– Покуда это совершится, смею ли умолять ваше величество, чтоб вы не обнародовали никаких деклараций или не производили демонстраций, которые бы оскорбили или обеспокоили Францию.

– Но будучи недоволен вашею революциею, я не могу скрывать своего мнения, – возразил император.

– Ваше величество помните, конечно, последний наш разговор в Аничковском дворце. Тогда все было еще в неизвестности, и мы разбирали множество предположений и догадок. Тогда нельзя было ничего предугадать. Фатализм революции руководствовал исступленным народом. Я видел только Францию на краю бездны и вместе со всеми благоразумными людьми