нашей нации искал только руки, которая бы спасла ее от несчастия. Чувства мои не изменились, государь. Я с тем же соболезнованием и теперь смотрю на меры, погубившие короля Карла X; с тою же благодарностию вспоминаю о храбрых гвардейских гренадерах, которые не могли защитить его.

– Повторяю вам, любезный друг, – сказал император, – и обещаю ни в чем не торопиться. Что же касается до личного своего мнения, то я его всегда выскажу. Будьте уверены, что мы вам не объявим войны, но я с союзниками своими должен сперва условиться, как нам действовать в отношении Франции.

– Ваше величество не объявите нам войны; но разве Франция может довольствоваться холодными и оскорбительными сношениями? Вы не хотите войны; но как между правительствами, так и между частными людьми сперва начинается с холодности, потом дело доходит до взаимных жалоб и упреков, а там начинается и война.

– Мы будем действовать благоразумно, – возразил император, – но надеюсь, что все будем действовать заодно.

Не знаю, было ли что говорено о коалиции против Июльской монархии в аудиенциях, которые император давал посланникам прочих европейских держав, но я должен отдать полную справедливость императору Николаю, что и посреди личного неудовольствия его, и посреди всех затруднительностей положения он искренно желал сохранения мира и спасения Франции. В продолжение этого разговора я мимоходом намекнул, что если Россия будет против нас так враждебна, то нам надобно будет обратиться к Англии.

– Между мною и ею большая разница, – с живостью сказал император, – даже посреди всех событий, которые мне не нравятся, я не переставал интересоваться судьбами Франции. Во все эти дни меня занимала мысль, что Англия, завидуя новому вашему завоеванию в Алжирии, воспользуется вашим затруднительным положением и захочет оспаривать у вас это прекрасное приобретение. Что же касается до Австрии, она боится только за Италию. Ваша новая революция, может быть, усиливает эту боязнь, но вообще все, что с вами случится неприятного, вовсе не печалит ее. Мы же, напротив того, радуемся, когда Франция преуспевает в силе и благоденствии.

– Ваше величество совершенно правы, сохраняя к нам подобные чувства, потому что и мы взаимно их разделяем к России. Вы видели нас в Турции, и видели там других европейцев. Мы за вами последовали до Адрианопольского трактата, и для меня лично эта турецкая медаль на груди моей служит мне самым приятным воспоминанием о союзе Франции с Россиею. Были там и австрийские офицеры; но вы видели, как газеты их старались ослаблять ваши победы и предсказывали вам несчастия. Да, ваше величество! пруссаки и французы были единственными вашими союзниками.

Я с жаром произнес эти слова, и они тронули императора; он ласково протянул мне руку, и разговор наш принял гораздо спокойнейший характер; император снова подтвердил, что он желает только пользы Франции. Ободренный этими словами, я сказал:

– Если, несмотря на все события, ваше величество интересуетесь еще судьбами Франции, то докажите ей свое благосклонное расположение в этом новом кризисе и не увеличивайте ее затруднительного положения.

– Во мне нет никакой вражды против Франции: это знает Бог; но я ненавижу принципы, которые вводят вас в заблуждения. Вы говорите мне о нападении с моей стороны; но ведь оно может произойти и с вашей.

– Будьте уверены, государь, что этого не будет, если только с нами будут обращаться, как мы имеем право ожидать этого, по национальной нашей независимости и достоинству. Внутренние наши перемены ни до кого не касаются: пусть же никто и не мешается в них. Если же ваши союзные государи захотят возобновить противу нас свою коалицию, то тогда мы будем принуждены обратиться к союзу с народами.

При этом слове государь сделал движение неудовольствия, и я для успокоения его поспешил прибавить:

– Слова мои, ваше величество, относятся к предположению, которое, как вы сами изволили сказать, не осуществится. Мы не будем делать пропаганды, потому что нам не нужно будет сражаться противу коалиции. Притом же, то, что я вам сказал, повторят и те французы, которых вы уважаете: Ла-Фероне и Мортемар.

– Да! я знаю, – сказал император, – что вы выражаете мнение умеренной партии; знаю, что Ла-Фероне и Мортемар мне то же бы сказали.

– Да, ваше величество! каковы бы ни были наши личные принципы, но мы все, французы, ужасаемся иноземного вторжения, и все от мала до велика пойдем защищать Францию, забыв все свои партии.

Император внимательно и спокойно слушал меня. Он уже успокоился и вместе со мной начал рассматривать важнейшие пункты новой конституции, которая должна была заменить хартию 1814-го. Он с своей точки зрения критиковал многие пункты, и разговор наш превратился в теоретическую диссертацию и заключился словами столь же благородными и прекрасными, как все прежние.

Наконец, император встал, и я должен был откланяться. Он еще стоя поговорил со мною несколько минут, но на лице его не видно уже было ни малейшего неудовольствия, и я решился сказать ему:

– Прежде наступления всех этих печальных событий ваше величество были так милостивы, что пригласили меня сопутствовать вам в путешествии при осмотре военных поселений на берегах Волхова и новгородского гренадерского корпуса. Смею надеяться, что это приглашение все еще существует.

При этом неожиданном вопросе император посмотрел на меня с улыбкою, на минуту задумался и отвечал:

– Хорошо, я согласен, слово мое неизменно, вы поедете со мною, но это, конечно, очень многих удивит.

Император обнял меня; дела мои были совершенно поправлены, и я отправился обратно в С.-Петербург.

Корабли с трехцветными флагами были впущены в Кронштадт. <..>

Дневник

А. В. Никитенко

1826

<..>Июнь 17. <..> Выходя из крепости, я взглянул на решетчатые окна тюрем. И там те же могилы! Бедные страдальцы! Ах, если бы и вы умели, как те, другие, находить удовольствие в самодовольстве: ведь оно способно скрасить самый ад, имея в него доступ. Ваши счеты с сердцем, конечно, могут дать вам полное удовлетворение, но счеты с разумом, пожалуй, дадут в итоге горький осадок недовольства и сомнений. И праведник, если хочет действовать, должен быть мудр, ибо праведник без мудрости – бессильное дитя… <..>

<..> Восстановление классической учености в России – мера важная. Мы будем изучать древних, писать на них комментарии, подражать им – и творческий самостоятельный дух наш мало-помалу притупится: мы научимся повиноваться, чтобы не сказать – рабствовать…

Нынешний государь знает науку царствовать. Говорят, он неутомим в трудах, все сам рассматривает, во все вникает. Он прост в образе жизни. Его строгость к другим в связи со строгостью к самому себе; это, конечно, редкость в