Я должен, однако же, отвечать моему другу, что мы, слава Богу, никогда не нуждались в согласии иностранцев на наши дела. А потому я должен объявить вам тоже самым дружественным образом, что если дипломатические сношения действительно будут прерваны, как вы говорите, то я узнаю об этом от министра иностранных дел его величества. В вас я вижу друга, с которым я всегда с удовольствием разговаривал; но с военным министром у меня нет никакого дела. Я постараюсь как можно скорее видеться не только с князем Ливеном, но и с самим императором.

– О! я вам этого не советую, – возразил граф Чернышев.

– Напротив того, очень могу себе вообразить, но это меня не остановит. Мы еще с месяц тому назад вместе оплакивали приготовлявшиеся тогда события; вместе будем соболезновать о том, что случилось, чего мы опасались и что почти предвидели. Что же касается до будущего, то это другое дело. Для пользы Европы и даже самой России нужно, чтоб император меня выслушал, и его величество меня выслушает.

– Предупреждаю вас, что вы встретите императора в большом волнении.

– Может быть; но он всегда был ко мне очень милостив, и я, может быть, успокою его величество, потому что сердце его всегда было доступно хорошим чувствам.

Когда граф Чернышев уехал от меня, то я тотчас же отправился к князю Ливену, который в отсутствие графа Нессельроде управлял Министерством иностранных дел.

Граф Нессельроде был тогда на карлсбадских водах, но при первом же известии об июльской революции спешил возвратиться. Впрочем, князь Ливен был тоже человек самый опытный, умеренный и миролюбивый.

Он встретил меня очень благосклонно, и я сказал ему:

– Я сейчас получил от графа Чернышева словесное сообщение, которое более удивило меня, нежели обеспокоило. Я полагаю, что военный министр, пользуясь отсутствием графа Нессельроде, захотел действовать вместо вас. Он мне объявил, что с Франциею прекращены дипломатические сношения. Я ему просто ответил, что не могу принять подобного сообщения, и только вас одних, князь, признаю законным органом политических намерений императора.

– Вы совершенно правы, – отвечал князь Ливен. – Ничто еще не заставляет думать, чтоб император решился на этот разрыв. Вы, конечно, знаете, с какой точки зрения он смотрит на парижские происшествия; что же касается до решения его, оно еще неизвестно, и когда пройдет первая минута, то мы еще надеемся успокоить его.

– Я узнал, – прибавил я, – что несколько французских кораблей, прибывших в Кронштадт под трехцветным флагом и, между прочим, купеческое судно «Фюльгор», не были впущены в гавань. Я формально протестую против этого недопущения, которое уже составляет важный факт, могущий возбудить воинственный жар французской военной партии, которая теперь очень сильна в Париже.

– Мера эта принята была в первую минуту, – отвечал министр, – но я надеюсь, что она тотчас же будет отменена. Я, с моей стороны, не одобрил ее; но вы знаете, у нас есть очень деятельная и нетерпеливая партия войны.

– Это до меня не касается, – возразил я, – но для прекращения подобных мер я желаю иметь аудиенцию у государя императора, чтоб доложить его величеству о необходимости более умеренных мер.

– Я сам чрезвычайно желал бы, чтоб вы поскорее могли видеться с его величеством, и потому сейчас пошлю курьера с просьбою, чтоб он сегодня же вас принял.

Действительно, князь немедленно отправил курьера на Елагин остров, где тогда находился император, и я вскоре по возвращении к себе домой получил приглашение явиться к его величеству. Час аудиенции был назначен в 11 часов вечера: император был так занят многочисленными работами, что должен был принять меня так поздно.

Я долго и добросовестно обдумывал свое положение; но понял, что решимость моя необходима. Я ни на одну минуту не думал воспользоваться личными милостями ко мне императора, чтоб, зная живость его первых впечатлений, возбудить еще более гнев его против революции.

Но Россия была важным звеном всякой коалиции против Франции, и я должен был употребить все возможное, чтобы отвратить от моего отечества подобную грозу. Я не мог ни уехать из С.-Петербурга, ни оставаться нейтральным и бездейственным, предоставя свободное поле страстям, волновавшимся вокруг императора. Патриотическое чувство говорило мне, что негативное положение и отсутствие всякого с моей стороны действия было бы явным подстреканием против нового порядка вещей во Франции. Я подумал, что, может быть, император и не решится тотчас же на объявление войны, но допустит действия или объявления словесные, письменные или печатные, которые оскорбят Францию и произведут совершенный разрыв, а потом продолжительную, кровопролитную и разорительную войну. Следственно, мой долг требует употребить все возможное, чтоб отвратить это неучастие от Франции и от человечества.

Еще за несколько дней перед тем граф Ланжерон имел поручение от императора сделать мне сообщение, которым я живейшим образом был тронут.

– Передайте вашему другу, – сказал император, – что если его принципы не позволяют ему служить новому правительству, то я ему предлагаю убежище в своих владениях и беру на себя его карьеру.

Я просил графа Ланжерона сказать его величеству, что от всей души благодарю его за этот новый знак великой ко мне милости; но что я никогда не думаю оставлять Францию, а притом, несмотря на всю важность событий, надеюсь, что европейский мир не будет нарушен.

В это же время ко мне прибыл курьер из Парижа, от министра иностранных дел нового короля Луи-Филиппа, маршала Журдана, и из депеши его я мог понять только то, что Франция хочет преобразоваться и сбросить с себя иго зависимости, возложенное на нее трактатами 1815 года; что она, однако же, ни на кого нападать не будет, но, в случае нападения на нее, будет защищаться всеми силами нации.

С искренними чувствами почтительности и благодарности, но вместе с тем и твердости я отправился на Елагин остров. Император принял меня в небольшой комнате перед своею спальнею. Он был в длинном военном сюртуке, который ему обыкновенно служил шлафроком. Наш разговор был шумен и продолжался час три четверти.

Когда я вошел, то император встретил меня почти у двери, посадил меня подле себя и мрачным голосом произнес фразу, которая подтвердила мне все, что говорил военный министр о его чувствах и намерениях.

– Ну что, имеете ли вы какие-нибудь известия от вашего правительства и от господина наместника королевства, потому что вы знаете уже, конечно, что я не признаю никакого другого порядка вещей, кроме законной власти короля.

На эту фразу я отвечал самым почтительным образом:

– Признаюсь, я изумлен, что ваше величество с такой точки зрения смотрите на этот вопрос, который уже безвозвратно решен Франциею и который она