но было выражено проще и резче. Он тоже недоумевал, зачем истово следовать одной вере, если в мире много разных вер. Для чего изо дня в день упорно повторять странные истории, так похожие на сказки, и этим сказкам подчинять свою жизнь.

«Вера в бога делает людей несчастными и слабыми, – прочитал он и хмыкнул одобрительно. – Верующие надеются на жизнь после смерти и остаются в дураках. Сколько раз тебе помогал бог? Как часто просил ты, а в ответ ничего? Церковники всё врут – никакого бога нет».

Он с горьким наслаждением подумал, что это чтение – месть родителям. Для них такое святотатство – хуже порно. Каждая фраза полностью отрицала то, что было им дорого, ту жизнь, в которую они его родили и в которой растили.

«Почему на тебя сыплются беды, хотя ты не грешишь? Религия придумана, чтобы заставить подчиняться властям и богатым людям…»

Лука поймал себя на том, что морщится. Всё-таки было что-то сомнительное, слишком примитивное в этой прокламации.

«Церковь – место обмена денег на обман».

Он отвёл глаза от телефона и посмотрел на иконку, висевшую чуть косо. Лука как будто со стороны наблюдал, как обижают родителей. И это не было приятно.

Он снова взглянул на экранчик, но там была белизна. Сайт пропал, слинял… Капризная дачная связь. «Не удаётся открыть страницу».

Лука взял из шкафа второй том пособия по русской литературе с вдохновенным Блоком на розово-лиловой обложке. Первый том с портретом Пушкина он уже прочитал. Вместе на филфаковском сленге репетитора эти тома из-за тёзок-героев назывались «Шурики».

Лёжа животом на одеяле, он стал читать.

Он вроде бы и вникал, и многое уже было знакомо, но мыслями петлял далеко.

Он дошёл до сорок третьей страницы, когда услышал вернувшихся с водохранилища.

– Тебя зовут ужинать! – Тимоша заколотил в дверь.

– Я не голоден!

В комнату рвалась бабушка: «Вредно весь день не есть», – но и ей отказал.

Он слышал, как после ужина все разбрелись.

Дождавшись, пока они войдут в свои комнаты, спустился в туалет.

На выходе из туалета столкнулся с Надей: она посторонилась, глядя мимо. Зелёное полотенце через плечо.

Лука проследовал на кухню, выискивая, чем поживиться. Посреди стола в корзинке лежал нарезанный домашний хлеб – Надя на даче пекла каждый день. Лука открыл холодильник, облепленный магнитиками святых мест, выхватил коробочку «Сербской брынзы» и сделал бутерброд. Съев, налил в чашку тёплой воды из чайника, взял ещё один ломоть хлеба и, обмакивая, принялся за него. В чашке плавали разбухшие крохи, Лука взглянул на них с нежностью и залпом допил.

Из ванной донеслось звяканье и шипение душа. Чистюля Надя подолгу мылась каждый вечер.

Вальсируя на цыпочках, он ступил на расшатанную кафельную плитку возле входа в ванную. Рассохшаяся дверь зияла длинными трещинами. Самая широкая пробоина была у пола. Лука галантно припал на колено – плитка предательски скрипнула – и заглянул в расщелину.

Он не понимал, что видит, но дух захватило от страсти и ужаса. Ноздри защекотал терпкий запах эвкалипта.

Глаз никак не мог освоиться среди углов и кусков, загадочных и размытых, как на авангардном полотне, но Лука чувствовал, как сам, целиком, от возбуждения превращается в нелепую абстрактную фигуру, в эту длинную и извилистую щель.

Одновременно он понимал, что дико рискует, и чутко прислушивался к дому. Его в любой момент могли застигнуть: мама, бабушка, брат, отец…

Понаблюдав минуту, Лука сообразил, что перед ним худосочный зад под упругой тканью чёрной юбки, оттопыренный вверх, ибо его владелица нагнулась.

Он услышал, как она то и дело хмыкает, словно пробуя голос, прежде чем заговорить или запеть.

Что она делала?

Он поднимался с пола, глазом ведя по другим щелям. Он даже прищурился, чтобы видеть лучше, пока не различил голую мокрую белую спинку с острыми позвонками и медовые волосы, спадающие со склонённой над ванной головы.

Вероятно, она вымылась по пояс и теперь занималась головой. Но почему она не сняла суровую монашью юбку? Как будто у неё там русалочий хвост…

«Наверное, у неё месячные, – предположил Лука. – И она не хочет осквернять ванну батюшки. А может, она боится себя между ног и борется с собой так, моясь только сверху?»

Разочарованный, он всё же не отходил, карауля момент, когда она выпрямится и обернётся, чтобы хотя бы увидеть груди. Надя вдруг выключила воду и так резко обернулась, что Лука отпрянул, не успев ничего разглядеть, и на цыпочках пронёсся наверх.

Только в комнате он вспомнил о Лесе.

Он не чувствовал вины перед ней.

Лука потянулся к пособию и оставил лежать вверх розово-лиловой обложкой. Взял телефон. Никто не позвонил, никто не написал. Он открыл переписку с Лесей и стал перечитывать.

Какое странное ощущение видеть все эти «Лук» и «Лю», «зай» и «милый»… Вертишь эти слова перед глазами, и кажется, всё, как и прежде, это всё сейчас. О! Аудио-вацап. Двенадцатое февраля. Он нажал, медленно загрузилось. Несколько секунд шорохов и молчания, и потом задорный, весёлый голосок, прерывистый, как будто она бежит или плывёт:

– Лук, скажи Кате, что я буду через час, у неё мобильник не отвечает, и принесу легинсы, как обещала. Целую!

И всё. Лука тупо переслушал сообщение четыре раза.

За стеной раздавался костяной стук, страстный и злой. Это Надя, как всегда перед сном, играла в наушниках на электропианино.

19

Лука принялся затворничать у себя, читал учебник и делал выписки, избегая встреч со всеми, а если ел за общим столом – ни с кем не разговаривал.

С ним произошло нечто новое, от чего он чувствовал облегчение, как при избавлении от невроза, – он перестал молиться.

Раньше Лука молился каждый день, естественно и просто – перед сном и пробудившись, перед едой и после еды, даже в школьной столовой, где втихаря микроскопически крестился, как будто ловил насекомое в области солнечного сплетения.

А теперь – перестал.

Несколько дней спустя пришлось сойти на кухню: приехал отец Дамиан, он же Демьян, папин друг, редко их навещавший по причине забот и отдалённости своего житья.

Высокий, мощный, он был в сером подряснике, с окладистой, полностью белой бородой.

Благословив, крепко сжал, задержав, руку:

– Когда в поход идём?

Лука знал, что этот священник, бывший пожарный, обитает в таинственном Забайкалье, где обзавёлся множеством своих и приёмных детей. Он всё время снаряжал экспедиции в тайгу, по заброшенным деревням, вёз туда продукты, лекарства, одежду, каждый раз с приключениями, едва не кончавшимися гибелью, – то моторка перевернётся, то вездеход провалится под лёд,