обратно, чтобы, как он объяснял, не губить ничью, даже рыбью, душу. Он щадил и червяков, вместо них накалывая хлебный мякиш. Как только сыновья научились ходить, он стал брать их на рыбалку, хотя поначалу у Луки крючок цеплялся за воротник, опутывая леской, а Тимоша пару раз падал в воду. Вместе с батюшкой удила Надя, охотно и удачливо, в пику матушке, которая не рыбачила.

Лука относился к рыбалке спокойно, без азарта, может быть, из-за этой дурацкой незавершённости, в чём видел какое-то издевательство и над собой, и над уловом, но ему нравилось приезжать к воде.

Водохранилище манило и сейчас, но, представив двадцать минут с ними со всеми в одной машине, он закрыл глаза и пробубнил:

– Я сплю.

Бабушка осталась дома, сказав, что ей нездоровится, – знакомый сюжет. Она накормила Луку сытным поздним завтраком, и он вернулся наверх.

Здесь, на узком, затемнённом пространстве, было много входов – в кабинет отца и в соседствующие комнаты: Нади и Луки, и железная лестница к потолочному люку – лаз на чердак в домашнюю церковь.

Из приоткрытой Надиной комнаты рассеянно струился солнечный луч. Лука осторожно потянул на себя дверь, которая ехидно скрипнула, словно подражая обитательнице этой светёлки.

Он встал посреди самой светлой во всём доме комнаты.

Что он тут забыл? Что хотел, то и забыл. Он в своём доме имел право быть где угодно.

Но при этом он затаил дыхание и прислушивался, чтобы выскользнуть вон, если под бабушкой заскрипят ступени.

Пахло затхло и сладковато, девичьими непорочными тряпочками и нежными благовониями. Угол был завешан иконами, под которыми на деревянных полочках теснились пластмассовые и стеклянные флакончики с елеем, миром, лампадным маслом, святой водицей. Рядом у окна чернело закрытой крышкой электропианино. На столе под накинутым малиновым ковриком с вышитой белой древнехристианской рыбиной громоздился компьютер – Надя часто набивала батюшкины проповеди и храмовые документы. У окна сочно зеленели растения. На их первобытных листьях, широких, упругих, дырчатых, восседали игрушки. Надя окружила себя плюшевыми сторожами – енотом, бобром, попугаем, зайцем, наверное, напоминавшими ей о детстве, чистоте которого она хранила верность.

Диван был сложен и застелен покрывалом. Но сверху валялась, да, именно валялась, опрокинутая набок, брошенная впопыхах Надина кожаная коричневая сумочка со змеившимся ремешком, как-то бесстыже широко открытая. Лука припал на одно колено. Из недр сумочки пахнуло клубничным блеском для губ и сокровенными тайнами. Он заглянул и пошарил: скомканные чулки телесного цвета, упаковка бумажных салфеток, розовая заколка и чёрный блокнот, из которого маняще высовывался листок с крестиком, красиво выведенным сверху синими чернилами.

Лука прислушался – у бабушки на кухне болтало радио – и дрожащими руками открыл блокнот.

Аккуратный почерк отличницы, ровные буквы, узорчато и просто связанные – узелок к узелку… Он проглотил этот текст в два взгляда и затем, слыша только, как мощно ухает сердце, перечитал, шевеля губами.

«Батюшка, простите, это случилось снова. И вновь жду милостивого утешения. Вы мне приснились, как будто мы с вами вдвоём в саду, полном ароматной черёмухи. Вы мне что-то говорите, приближаетесь и легонько целуете в лоб. Это было так безгрешно и безпечно, как будто вы нюхаете цветок, но я проснулась от скверны».

Похоже, начало ещё не отданного письма. А может, и всё оно. Или его черновик. Без подписи. Но ясно, что писала Надя.

«Безпечно», – усмехнулся Лука. Многие верующие боятся приставки «бес» и меняют её, дабы не накликать нечистого. Но взволновало Луку, конечно, совсем не это. Краем уха следя за посторонними звуками, он перечитывал одно слово – «скверны» – как оно невинно и вместе с тем опытно выведено! – безумея и тяжелея жестоким вожделением к полусвятой деве, годившейся ему в старшие сёстры.

Лука поднялся с колена и бесшумно покинул светёлку. Зашёл к себе в комнату, придавил дверь, запер замок на два оборота, подёргал ручку, убеждаясь, что закрыт, и бросился животом на кровать поверх одеяла.

Он лежал, дыша в это стёганое одеяло, а перед глазами танцевали точёные лёгкие письмена стыдной исповеди. «Это случилось снова…»

Он перевернулся на спину, извлёк из штанов телефон и попробовал открыть поисковик. Интернет никак не подключался, вращаясь колёсиком загрузки, но Лука готов был ждать и напряжённо смотреть на это крутящееся колёсико, испытывая жажду, отменявшую всё святое.

С третьей попытки гугл загрузился.

И тогда Лука вбил в пустую полоску поиска всего два слова, по привычке сделав первую букву прописной:

Бога нет

Он стал снова ждать, надеясь, что сейчас выпадет пёстрая колода сайтов, которые откроют ужасную правду, подтвердят всё то, что он и так давно знал, подозревал, пытался выразить, но, будь проклята дача, колёсико вновь крутилось и вязло в здешних болотах.

Лука вспомнил, что вне дома сигнал ловится лучше, подошёл к открытому окну с прорванной сеткой и, расширив брешь, вытянул руку с телефоном.

Сквозь мелкие дырочки сетки он увидел: дисплей постепенно заполняется красками – подался вперёд, крутя телефоном по воздуху, сшиб плечом со стены иконку и, услышав её деревянный стук, чуть не разжал пальцы.

Он положил мобильник на подоконник.

Поднял Николу Угодника с пыльного пола, подул на него, как на ушибленного малыша, чмокнул и повесил на гвоздик.

Сел на край кровати, поднёс телефон к лицу. Выбирать было из чего…

Большим пальцем он прокрутил найденное до конца страницы: «Как доказать, что Бога нет (с иллюстрациями)», «5 причин почему бога нет», «Топ 10 доказательств отсутствия бога», «Как отвечать на аргументы верующих».

Он скользил глазами по этим запретным названиям, видя, что рядом с сайтами атеистов, состязаясь и опровергая, толкаются сайты верующих: «Если Бога нет – чему тут радоваться?», «10 учёных, которые доказали, что Бог существует» и «С нами Бог!».

Как будто два отряда сошлись и перемешались в рукопашной, одновременно яростно вопя о наличии и отсутствии Высшего Командира.

Лука решил начать с «топ 10 доказательств». Нажал на ссылку, мобильник задумался, закрутилось лукавое колёсико, и всё вообще слетело: «Не удаётся открыть страницу».

Он выругался про себя, опять впечатывая палец в экранчик, и сразу вспомнил, что матерная брань – это молитва дьяволу. Очевидно, дьявол поспешил на помощь, потому что на сей раз сайт загрузился немедленно.

«Его никто не видел», «Сотворение мира богом противоречит научным данным», «Богов слишком много»…

Лука принялся за чтение. Он читал внимательно, ожидая откровения, какого-то антипастырского наставления, в свете которого разрешатся все сомнения и догадки. Чтобы можно было хлопнуть себя по лбу: «Да! Как точно!..»

Пока то, что он читал, совпадало с его мыслями,