Конечно же, это был отец Авель.

Волна праздника швырнула Луку в распахнутые двери и понесла по храму в алтарь. Там не только священники, но и пономари принялись резво переоблачаться в красное.

А хор тем временем изнывал в стремительном ликовании победных стихир:

– Пасха красная… Радостию друг друга обымем…

– Приидите, пиво пием новое…

– Рцем братие, и ненавидящим нас простим вся Воскресением…

Уже рассвело, когда они выехали за ворота храма, утомлённо-возбуждённые, потрапезничав и перелобызавшись, с полным даров багажником, и Лука присвистнул, как когда-то в детстве:

– Человек двести разговелись!

– Больше, больше! – у Тимоши прилип желток к углу рта, придавая ему дополнительную цыплячесть.

Лука миролюбиво кивнул, щурясь навстречу розовому свету, слегка одурманенный выпитым бокалом красного.

– На неделе обещают плюс двенадцать, – отец прощально перекрестился на родной купол.

Мама рылась в сумке, перебирая что-то шуршащее:

– Ну и отлично! Самое время ехать на дачу.

– Куда? – спросил Лука испуганно.

– Мы с батюшкой решили: мы вас забираем.

– Кого? – зачем-то уточнил Лука.

– Едут все, – отец обернулся с переднего сиденья.

– Ура! – Тимоша хлопнул в ладоши.

– А учёба? У меня же школа, скоро экзамены, – зачастил Лука, уже чувствуя непреклонность родителей.

– Школа всё равно кончается, – сказала мама, – до ЕГЭ осталось шесть недель. Ничего нового проходить не будете. Ирина Германовна тебя отпустила.

(Ох уж эта их связь с директрисой…)

– А как же репетиторы?

– По английскому отец тебя подтянет. Сочинения писать можно где угодно, была бы ручка с бумагой.

Лука поймал в зеркале колючий взгляд Нади. Их глаза встретились, и она пропищала:

– Побыть на свежем воздухе – всегда во благо!

– Вот именно! – солидно поддержал Тимоша.

Лука полулежал, прижатый к двери, опустошённый и разочарованный. Ему смертельно хотелось спать. Или всё-таки выдавить плечом дверь, выпасть…

Солнце разгоралось и мучило даже закрытые глаза, и он ощущал, что слабеет, как если бы своей кровью подпитывал этот восход.

Он заснул, и голова его вяло свесилась брату на плечо.

16

Они встретились на «Чеховской», чтобы перед отъездом Луки сходить на выставку немецких экспрессионистов. Егор слышал, что крутые. А ещё Лука обещал вернуть книги.

Егор оглядел его недовольно, опоздавшего.

Лука первым делом протянул карманную «Тошноту».

– Ага, – Егор взял книжку. – Ну как, зашло?

– Ну так…

– А Лотреамон?

– А, да… – Лука быстро ошлёпал себя и огладил.

Он почувствовал, что это выглядит неестественно, и отвёл глаза к светильнику.

– Я тебе куплю новую! – прокричал через шум поезда.

Ужасно не хотелось признаваться в том, что случилось, но Егор смотрел сердито и грубым, тоже кричащим наперекор подземному шуму голосом потребовал книгу, как будто Лука её зажал.

– Она нужна отцу, там его заметки!

– А мой отец порвал, – не удержался Лука.

Наверное, это прозвучало так правдиво, что Егор, опешив, отшатнулся:

– Он что, дебил?

Слово хлестнуло жгуче, и Лука выхватил скользкий томик из рук приятеля.

Гремели поезда, заполняя всё рваной, железной и всё же торжественной музыкой, двигалась толпа под тяжёлыми светильниками, и Лука, чувствуя себя героем священнодейства, от которого ждут чего-то решительного, сам не понимая, что с ним, рванул и бросил обложку.

Она упала на красноватый гранитный пол – картинкой вниз.

Кто-то из проходивших вильнул в сторону, Егор нагнулся и поднял:

– Ты совсем?..

– Ты!

Диковинный подъём духа. Необъяснимый прилив правоты. Рядом невидимо присутствовал отец, одобряя, за него болела вся семья, большая семья, приход…

Лука открыл книжку посерёдке, рванул снова, но не получилось из-за толщины. Егор, матерясь, повис на нём, вывернул руку, отнял «Тошноту» и, не оборачиваясь, бросился в открытые двери поезда.

Лука смотрел на проносившиеся вагоны и ненавидел всех.

Он стоял так какое-то время, приходя в себя, обдуваемый душным подземным ветром, посреди движения в разные стороны поездов и людей, ощущая всё вокруг как одно беспощадное целое.

Людей становилось больше, очевидно, они возвращались домой, а поезда приходили чаще. Возвращаться не хотелось. Он сделал сомнамбулический шаг и, подхваченный толпой, оказался втиснут в вагон, откуда его вытолкнули на следующей станции, где перешёл на другую ветку, догадываясь зачем, но не до конца себе признаваясь.

На «Кропоткинской» он всё-таки вышел – тёплый воздух, жёлтые от косого солнца здания и стёкла машин, смех встречных девушек…

Лука побрёл по Остоженке, остановился возле кафе, которое вынесло первые столы на тротуар, принялся изучать меню на уличном аналое, бессмысленно сличая картинки блюд и цены, но, услышав: «Вам что-нибудь подсказать?» – молча пошёл дальше.

Огромный бело-бежевый дом был обнесён ажурным забором, за воротами находилась кофейного цвета будка охраны.

В глубине переписки можно было, наверное, отыскать номер квартиры, набрать домофон, но он просто смотрел на окна, ярко, но всё же горестно, даже с болью сверкавшие на солнце над мраморными балюстрадами балконов – в каком-то была та, что давно уже пришла из школы, делает уроки или играет в телефоне. Очень вероятно, у неё включена музыка, наверняка песня про любовь, почти все песни про любовь, может, она прямо сейчас думает о нём, а может, подошла к окну.

Он почти поверил в это, поднял голову выше и сделал лицо совсем печальным, так, будто она могла его рассмотреть.

– Тебе кого? – за оградой стоял мужик в чёрной униформе.

Лука быстро пошёл к метро.

17

В тарелках дымился борщ.

За окном Чича, вцепившись в изогнутую ветку старой яблони, таращилась в никуда, как сова.

– А я к папе сходила… – маленькая полноватая женщина громыхнула литаврами над плитой. – Могилку прибрала.

– Мама! – матушка страдальчески схватилась за ухо.

– Что? Ой, ну чего такого… С подружками… Отца твоего навестила. Разве ж это грех?

– Сколько раз батюшка говорил, – Надя ноготком гладила скол на ободке тарелки, – а вы не слушаете.

– На Светлой седмице нет места печали, Наталья Фёдоровна, – отец Андрей принялся неспешно солить борщ.

Тимоша подпрыгнул, и старый стул под ним скрипнул:

– Бабушка, это суя!

Все засмеялись.

Так повторялось который год: в первый день Пасхи бабушка с соседками по даче брели на ближнее кладбище. Наталья Фёдоровна, как могла, расчищала могилу мужа, крошила угощение для птиц. Никакие уговоры делать то же самое позже, в другую неделю, на Радоницу, как положено православным, не помогали. Когда-то давно маленький ещё Тимоша осуждающе выпалил: «Бабушка, это суя!» (имея в виду суеверие), а теперь пародировал сам себя.

Бабушка хлопнула по пластмассе, и кухню уныло осветила деревянная люстра с пустовавшим чёрным патроном.

На даче всегда было сумеречно. Во всех комнатах и на кухне из кадок извилисто и обильно произрастали многообразные растения – монстера, драцена, сансевиерия, – которые застилали