он запнулся, но, мгновенно справившись, возгласил: – Той, что с тобой, даётся ровно одна минута собраться и покинуть дом священника! Я понятно сказал?

– Да! – вскрикнул Лука из глубины своего колотящегося сердца.

Всё так же не глядя на Лесю, он переместился к окну и сел на жёсткую батарею, прижав ладони к горячему пупырчатому железу.

Вокруг крутился ужасный кошмар разоблачения, жизнь была кончена, и Лука ничего не соображал, путано прикидывая, как спастись и оправдаться…

– Ты меня проводишь? – Леся подошла к нему и взяла за руку.

Он вырвал руку и отвернулся в окно, где краснели и золотились огни пробки, которая расплывалась и показалась воплощением безысходности.

Леся выскочила в коридор и, окружённая напряжённым молчанием, пыталась найти свои кроссовки.

– Помоги мне!

Лука подбежал к ней, достал розовый пуховик из-под отцовского пальто и накинул ей на плечи, приговаривая:

– Я не знал, что она придёт! Она сама пришла!

– Интересно, родители одобряют ваши развратные похождения? – ехидно спросила Надя.

– Психи! – выпалила Леся, полыхнув славяно-монгольскими очами, и вылетела на лестничную клетку.

Лука остался среди молчания, с которым в тесноте коридора его обступили судьи, они же – палачи.

– Так и случилось грехопадение, – прервал тишину Тимоша. – Адам тоже обвинил Еву.

Отец тяжёлым шагом направился в свой кабинет.

Следом – миниатюрная Надя с толстой богослужебной книгой, торчавшей из кожаной сумки.

Тимоша вошёл в комнату, озираясь и принюхиваясь.

Он пнул лежавшую на полу подушку, восклицая гортанно, как попугай:

– Блуд, блуд, блуд!

– Заткнись, – сказал Лука.

– Мам, – позвал Тимоша, – твои тапки здесь!

Мать брезгливо сунула ноги в тапочки.

– Мам! Ты это видела? – он показал на икону.

Она достала платок из кармана юбки и протянула Луке:

– Вытирай!

Лука безмолвно взял, залез на измятую кровать и встал лицом к своему святому.

Он стоял возле иконы, точь-в-точь как совсем недавно, только рядом не было девочки, а на деснице апостола блестел розовый отпечаток губного блеска.

Лука смял платок и уничтожил Лесины губы внимательным круговым движением.

– Ещё протри! – командовал Тимоша. – Вон там осталось!

Лука свирепо обернулся на брата и швырнул в него платком, который, тихо паря, опустился на пол рядом с подушкой.

– Он и крест с себя снял! – закричал Тимоша, наклоняясь над тумбочкой.

Через час все уехали на вечернюю службу. Лука в изнеможении вытянулся на кровати и зарылся лицом в подушку, нагревая её дыханием. Он делал ноздрями глубокий затяг, чувствуя, как подаётся навстречу тёплая мякоть, и выцеживал недавний цитрусовый аромат. Ему не хватало воздуха, но он сильнее обвивал подушку, вжимался плотнее, вдыхал глубже, как бы желая задохнуться, захлебнуться этой затхло-душистой теменью.

Само собой вспомнилось мученичество митрополита Филиппа, которого подушкой удушил Малюта Скуратов.

Лука перевернулся и слез с кровати. Подойдя к столу, взял успевший зарядиться телефон и позвонил Лесе. Было занято. Он сразу зашёл в ВК, но обнаружил, что не может её найти. Заблокировала!

«Прости!»

«Дай мне объяснить! Прошу!»

«Ты не знаешь, в каком я аду!»

Он шептал, набирая, и отправлял эти жалобные сообщения – в пустоту.

Когда все вернулись и Тимоша зажёг в комнате свет, Лука лежал, отвернувшись к стене, обхватив подушку.

Вечером в субботу отец окропил кухонную пасхальную снедь, а после, не разоблачаясь, увёл к себе Луку.

Подтолкнул к иконостасу, сквозь стекло которого гипнотично темнели несколько пар святых глаз, и встал на полшага впереди.

Лука снова отрёкся от Леси, сказав, что она пришла без приглашения, сама сняла майку и что блуда не было.

– В чём ты каешься? – на слове «ты» отец порывисто обернулся.

– Что обнимались… – выдавил Лука, ощущая, как наливаются огнём уши.

– Что в доме священника… под иконами… – и, сразу разогнавшись, отец взял привычный темп. – Видишь, как нечистый играет на Страстной. Хорошо, мы промыслом Божиим вернулись. Господь не зря заповедал ходить в храм. Четвёртая заповедь, и все они равны: не убий, не укради, не блуди. Ты Евангелия прочитал?

Вопрос был внезапен, и Лука не нашёлся, что ответить.

– Ты же обещал! Ты кого обманываешь? Думаешь, меня? Видишь, как всё связано… Вместо Писания всякий сатанизм читает, поехал – напился, ночью неизвестно где шатался, одну службу пропустил, другую пропустил, заболел, в храм не ходит, родители за порог, а тут как тут она… – папа пожевал губами, – нечистая сила…

– Леся не дьявол, – вырвалось у Луки.

– А кто? Как назвать? Она прекрасно знала, в чей дом пришла!

Отец, морщась, как от изжоги, выдохнул сквозь зубы, и в этот момент Лука краем глаза заметил бесшумный прыжок. Это была Чича, очевидно, проникшая вслед за ним. Заходить сюда ей было строго воспрещено, но он не выдал её ни звуком, ни жестом, посматривая украдкой за тем, как она осваивалась на письменном столе. Чича обожала чем-нибудь покощунствовать: не вербой, так пальмовой иерусалимской ветвью, тереться о подрясник, лепя свою шерсть, обнюхать, а то и лизнуть просфору.

– Ты же только исповедался отцу Авелю. Сколько раз я тебе объяснял, в чём тайна покаяния. Не просто встретился, поговорил и снова грешить пошёл. Это обещание Богу доброй совести. Лука! От каждого требуется усилие! Живая рыба плывёт против течения, а по течению – сам знаешь…

Среди бумажных завалов стояла прямоугольная ваза из толстого стекла, набитая гибкими красноватыми ветками вербы.

Чича плотоядно и жадно обнюхивала пушистые серёжки, как крошечных мышат.

Её уши, чёрное и рыжее, по-охотничьи напряглись.

– Ты ведь понимаешь, – отец поматывал опущенной головой в такт доверительным словам, – почему блуд зовётся смертным грехом.

– Почему? – не выдержал Лука.

Его уже давно занимало: если двое делают приятно друг другу, если у них любовь – почему это под таким запретом?

Папа, быстро обернувшись, посмотрел на него внимательно и даже благодарно. Об этом они ещё не говорили, но ему явно было что сказать.

– Потому что слияние душ совершается только на небе через венчание, – произнёс он, как по писаному. – Тайна пола есть великая тайна единства двух душ для продолжения их союза в благодатной вечности. Для того и существует брак, освящённый Церковью. Великая тайна, – повторил папа с выражением, – двух душ… – и стало даже приятно, что, наверное, он такого высокого мнения о своих отношениях с мамой. – А если ты нарушаешь этот небесный закон или, как некоторые одержимые люди, нарушаешь опять и опять, меняешь тела, то ты корёжишь и убиваешь души, – он снова обернулся, удостоверяясь, понят ли; у него дрожала бородка.

Чича прицелилась и ударила сразу двумя лапами по вербам, которые затрепетали, словно вот-вот бросятся врассыпную. Она обнимала и крутила их, впихивая любознательную мордашку в самую чащобу.

Забавно наклонив голову