ведь всё, что случилось, это было просто – он подумал отцовским словом – искушение.

Алтарь ожил, наполнился сладким дымом и фигурами в белоснежных облачениях.

Из поднебесья в форточку врывались отточенные колокольные удары.

Сквозь алтарную дверь слышно было густое гудение народа.

Лука почувствовал, как убыстряется сердце, в котором прежняя Пасха Красная брала своё.

Впереди крестного хода шёл Тимоша с длинной пальмовой иерусалимской ветвью на шесте. Под лучом прожектора она бросала по двору чудовищную тень, напоминавшую скелет динозавра. Следом, время от времени наступая брату на пятки, шёл Лука с живым фонарём: огонёк свечи мерцал под цветными стёклами. Хоть и поддувал ветер, Луку что-то согревало изнутри, как вино.

За мальчиками шли два алтарника постарше с бархатными хоругвями, потом – духовенство в кадильном дыму, басившее горестно и тягуче:

Воскресение Твое, Христе Спасе,

Ангели поют на небеси,

И нас на земли сподоби

Чистым сердцем

Тебе славити!

Им вторил тоскливо и нежно хор, и наконец – вразнобой подпевал народ, чёрный поток с блуждающими светлячками: свечки всё время гасли и воскресали одна от другой.

А если не сподобит? Если в этот раз не воскреснет? Вдруг для чуда не хватит чистых сердец?

Луку снова вдохновлял этот жар тайной борьбы – между жизнью и смертью, как будто мрак способен пересилить и отменить Воскресение.

Битва происходила где-то в вышине, в чёрном, чуть красноватом московском небе, куда он задирал голову, любуясь сиянием цветного фонаря.

«Христе спасе, – взмолился он золотистому остроконечному огню, который загнанно метался и лизал то зелёную, то красную стенку, – сделай так, чтобы она меня простила! Соедини и примири нас!»

За леденцовыми стёклами фонаря и прикрываемый множеством ладоней, трепетал тот самый Благодатный огонь, который сошёл сегодня в Иерусалиме во храме Гроба Господня.

Лука с детства знал, что святой пожар, яркий и прозрачный, рождался сам собой, из вспышек и молний. В первые минуты им, молочно-голубоватым, можно было умываться.

Папа говорил про тех, кто отрицает чудо Благодатного огня: «Дьявол – по-гречески – клеветник», – и раньше Лука не заморачивался. Но недавно он наткнулся на статью-разоблачение: оказывается, даже иерусалимский митрополит признался в интервью: огонь – не святой, а самый обыкновенный, просто освящённый молитвой.

Лука понимал: если он затеет разговор об этом с мамой или папой, они сильно расстроятся. Мама вообще скажет, что интервью переврали израильские журналисты.

И всё-таки он и сам так чувствовал и хотел верить: огонь настоящий, таинственный, Божий. А может быть – ибо дух дышит где хочет, – пламя сойдёт в этот раз у них в центре Москвы? Чем они недостойны? Лука, подбадривая себя, представил, как голубые молнии озаряют их железный купол и над кремлёвскими башнями поднят военный вертолёт, а на амвоне папа и отец Авель со связками свечей христосуются и хохочут, окунаясь в костерок, и бороды их сочно темнеют, как неопалимые кусты… Завтра Луку и их семью покажут в новостях, позовут на ток-шоу, он станет героем школы, и тогда уж Леся…

Шествие замкнуло круг – мимо гранитного креста, и старого тополя, и жёлтого фасада приходского дома, и вымытой блестящей «тойоты» отца, похожей на зажигалку, – чтобы вернуться к дверям храма.

Лука оказался впереди процессии лицом к кованым дверям, которые кто-то, не успевший на крестный ход, толкал изнутри. На нарушителя шикала в щель, придавливая дверь, крепкая уборщица, и в этом повторявшемся из года в год противоборстве было столько выразительного… Бережно держа фонарь, Лука высунул запястье из рукава стихаря и потряс рукой, от чего часы высветили: без двух минут полночь.

Вокруг тесно стоял народ. Сквозь дрожание бликов Лука повсюду видел людей, которых не знал, потому что они не были прихожанами. Парень в кожанке, девчонка с серебристой банкой коктейля, немолодой полный мужчина в костюме, с дипломатом, какие-то тётки.

Ветер прибил запах алкоголя и девчачий смех:

– Ой, смотри.

Эта ночь всегда затягивала в праздничный водоворот окрестных жителей, которые ещё год тут не появятся.

– Ксень, хорэ ржать, – осадил пацанский голос.

Лука посмотрел на уже зажжённые над дверями буквы, предвещавшие великое событие. Две буквы, ярко-малиновые. Знакомая благодатная аббревиатура, пароль для входа в пещеру. Мгновение он был растерян и вдруг сообразил, о чём смех. Под вертикальной чертой не горела лампочка, и поэтому вместо ХВ светилось кощунственное ХЗ.

Он обернулся на брата, спросив глазами: видит ли он, – но тот ответил беспечным отсутствующим взглядом. Конечно, никто из них, очарованно прошедших очередной круг церковного календаря, не замечал нелепицы, а значит, её и не было, и Лука тоже бы ничего не заметил, если бы не соблазнивший его посторонний смешок. Но теперь он ощутил свою греховность и испорченность, как будто сам эту лампочку выкрутил.

Он зажмурился, чтобы буквы расплылись и казались правильными. Но проклятое ХЗ проникало сквозь веки и разъедало сознание. Пошлая шифровка неизвестности, какой обменивались школьники в вацапе. Так была или нет победа над смертью? Или в ответ на пароль «ХВ» надо отвечать тем, что так подло горело сейчас над дверями? Лука припомнил слова апостола Павла, которые часто приводил папа: «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна».

«И тогда это всё сказка. А значит, кто я тут с этим фонарём? Петрушка в балагане. А этот человек в лиловом колпаке? Директор Староваганьковского цирка».

Наступило затишье, сопровождаемое перезвоном кадила с колоколом и долетавшим гулом машин по Знаменке. Отец как-то слабо, будто на последнем постном издыхании, возгласил:

– Слава Святей, и Единосущней, и Животворящей, и Нераздельней… – и несколько мгновений спустя продолжил совершенно другим, бодрым и крепким, зычным голосом: – Христо-ос воскре-е…

Тропарь гремел, подхваченный голосами клира, хора, народа.

Лука летел с крутой горки: он уже пел со всеми. Не было времени ни раздумывать, ни дышать.

– Христос воскресе! – отец рассёк ночь тремя разноцветными свечами, украшенными головками гвоздик.

– Воистину воскресе! – заорали братья, стараясь перекричать друг друга и остальных.

И Лука опять нырял в любимейшую песню, умывался стихотворением, чьё авторство неизвестно, а рифмы просты и горячи: «поправ» – «даровав».

– Воистину во!.. – воскликнула толпа, но тут же от этого грома отделился пронзительный крик.

Лука обернулся и отпрянул. В двух шагах от него вокруг косынчатой головы незнакомой женщины полыхал золотисто-оранжевый нимб, который она пыталась содрать и сбросить.

Толпа подалась в стороны, но в то же мгновение на огонь набросился невысокий человек в белом и ловко прибил двумя хлопками. Схватив за плечи и без того ошалевшую бабу, он хохотнул ей в лицо:

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе! – отозвались все вокруг со счастливым