расслабляет его волю, уводит его пустынными тропками грёз, чтобы не дать вырваться из подчинения. Забалтывает!

Лука, как для клятвы, положил ладонь плашмя на клеёнку:

– Вы держите меня здесь против моей воли.

– А меня ты разве видеть не рад?

– Рад, – вопреки сказанному его взгляд на бабушку выразил тоску, – но не в этом дело… Они меня увезли. От школы, от друзей. Даже не спросили, хочу или нет.

– Как будто у тебя много друзей, – Тимоша заносчиво подкинул подбородок.

– Во-первых, у меня друзья есть. Во-вторых, если их мало, то это… Тоже из-за них!

Восклицательный знак прозвучал как всхлип, и Лука замолчал, потому что подло защипало глаза.

– Ты ещё пожалуйся… в ювеналку… – отец шутливо погрозил ему пальцем. – Представляете, – обратился он к бабушке, – что мне рассказал наш друг, который служит под Ниццей. Его сын позвонил в опеку, так, мол, и так: заставляют ходить в церковь. И приехали из этих органов. Взяли с родителей расписку, что не будут принуждать Богу молиться.

Бабушка, сочувственно улыбнувшись, вскочила и начала собирать тарелки, помещая одну в другую и укладывая их в раковину, где оттаивала куриная печень для Чичи.

– Это какой сын? – саркастично спросил Лука. – Серж, что ли?

– Младший. Поль.

– Павлик Морозов! – Надя присвистнула.

– Старший-то, Сергий, священник на рю Дарю. – Матушка придержала тарелку: – Мам, не надо мыть, мне можно в эту, – и продолжила тем же тоном: – Вот она, Европа, отрёкшаяся от Христа. Я слышала другой случай: в Бельгии какой-то мальчик жаловался, что его мучают религией. Приехала служба, его забрали и поселили у сорокалетней женщины, которая в итоге, извините, стала с ним…

Батюшка, высунув кончик языка, заперебирал губами, мгновенно пересохшими от той жути, которую он услышал.

– Вы про такую любовь, Наталья Фёдоровна? – спросила Надя.

– Да что вы, он чистый мальчик, – бабушка уже шуровала у плиты, и будто в подтверждение возмущённо зашипели переворачиваемые котлеты.

– Чистый?! – захихикал Тимоша. – Ты его ногти видела?

– Зря вы на него накинулись. Это правда плохо, когда на одного все, – куриная котлета шмякнулась в розово-мокрую мамину тарелку. Следом бабушка отправила со сковороды несколько слипшихся вермишелин.

– Наш христианский долг – называть вещи своими именами! – отец Андрей нетерпеливо тряхнул головой.

– Наталья Фёдоровна, мы и так знаем, что вы своего внучка всегда и во всём оправдаете, – насмешливо процедила Надя, – даже был бы он насильник или убийца.

Лука увидел, как за окном Чича вся подобралась и скакнула с ветки – пёстрым диким промельком. Ветка закачалась, старая и пустая.

– Не смей с ней так говорить! – крикнул он в Надино личико. – Это не твоя семья! – ноги сами подняли его из-за стола.

– Ты что?.. – испуганный голос бабушки.

Лука хлопнул дверью в прихожей и, не снимая тапок, прыгнул с крыльца в сад.

18

В саду разогретый воздух нетерпеливо подрагивал в ожидании настоящей весны. От соседей тянуло дымком.

Он подошёл к калитке, желая дальше, но требовался ключ, висевший на гвоздике на кухне. Лука стал вышагивать по тесному двору: пятнадцать шагов от забора до берёзы – и обратно.

– Физкульт-привет! – отец шёл к нему, размахивая новенькими скандинавскими палками.

Луку не обманула эта напускная приветливость: он ждал продолжения.

Отец надвигался, Лука шагнул назад и прислонился плечом к берёзе, чувствуя убыстрение сердца.

– Лука…

– Что?

Хотелось не сдаваться, а наоборот, его обозлить.

За стёклами очков вспыхнули искорки:

– Попроси у Нади прощения.

– Не хочу.

Лука боялся приступа папиного гнева, которого одновременно ждал с болезненным наслаждением.

– Она столько для нас делает…

– Она тут не хозяйка, – Лука расчётливо отмерял фразы. – Она мне никто. Пускай не лезет в мои дела.

По папиному лицу пробежала грозовая судорога, видно было, как он с трудом сдерживается.

Лука внимательно разглядывал берёзу: она была покрыта толстыми островками вспученной коры, на одном из которых торчала веточка с парочкой тонких листиков. К стволу на земле была приставлена трёхлитровая банка – Надя расколупала дерево в пустой надежде на сок.

– Ни к кому из моих друзей родители в душу так не лезут!

– Что они знают о душе…

Лука подцепил мглистую бересту и стал обрывать клочок за клочком.

– С нас спрос другой… – папа вздохнул. – Не забывай: мне за тебя отвечать на Страшном Суде!

– И что? – дерзко сказал Лука.

– Как что?

– Как-нибудь ответишь! – сказал он с ещё большим вызовом. – Отвяжитесь все от меня…

– Ах ты! – свирепея, папа всегда давился словами.

Он скрестил остроконечные палки и нацелил эту рогатину на сына.

Лука отступал по чёрной земле и первой травке, ощущая блеск своих глаз и румянец на щеках.

Пробежал огородом, заскочил в дом, заперся у себя, сел на кровать, зная, что отец скоро остынет, начнёт мириться, и, конечно, придётся тоже.

Снизу донеслось мамино догадливое: «У вас опять что-то?»

Тяжёлые шаги по лестнице, дёрганье дверной ручки. Ещё одна попытка. Ждущее молчание. Удаляющийся шаг.

На следующее утро после садовой ссоры Луку разбудил Тимоша, тряся за плечо: папа зовёт рыбачить.

Лука знал куда: водохранилище находилось неподалёку. Летом он ждал этой поездки как праздника – собирать мусор и выискивать осколки, чтобы люди не порезались, разглаживать складки пледа, забегать по песочку в мелкую и прозрачную воду, которая резко становилась прохладной и глубокой; взбираться по крутому склону, правой рукой цепляясь за траву, левой отгоняя слепней; приплясывать на одной ноге, грызть огурец и, хрустя им, угадывать языком, где соль, где песчинки, следить непросохшими глазами за удалявшимся теплоходом и с тайным упоением внимать печалившему родителей близкому веселью чужого мира: брань, визг, музыка… Однажды знойным летом там возле туристических палаток бухала мужская компания, снова и снова на полную мощь заводившая песню с возмутительными словами: «И молодая не узнает, какой у парня был конец…» – Луке было неловко из-за того, что это слышит папа – потом кто-то объяснил: вчера их товарищ утонул здесь, и так поминают.

Сейчас, когда земля только прогревалась, людей отдыхало ещё мало, и главным занятием была рыбалка, странное священнодейство, ритуал, в котором папа обращался с рыбами по-особому, каждый раз выражаясь элегантно: “Catch and release”.

Папа ловил с малых лет – в любом путешествии, будь это север или юг, он узнавал, есть ли поблизости православный храм, а затем интересовался, где можно порыбачить. Увлечение передалось ему от отца, который, взяв отпуск на биофаке, вёз его на Дон: они селились в палатке на диком берегу и удили с утра до ночи. Приняв сан, папа подзавязал с этой страстью. Всё же летом он постоянно наведывался к воде, но всегда отпускал добычу