обращать мусульман в православие, после трапезной в доме причта устраивал посиделки с молодёжью, хотел открыть центр катехизации. Папа не советовал будоражить иноверцев, и отец Михаил обвинил его в малодушии. Часть прихожан стала избегать папу, а заодно и их семью – выходили во время его проповеди, не брали благословение… Потом отец Михаил накатал письмо благочинному, ходил к нему с делегацией с тем, чтобы папу перевели из храма, а настоятелем сделали его. Это не удалось, отца Михаила самого перевели куда-то в Марьино, приход слегка опустел… Но в храм почему-то продолжила ходить его дочка, бледная Варя. Прошёл год, у них появился другой второй священник, очень покладистый отец Сергий. Однажды вечером под конец службы приехал отец Михаил, подошёл к папе, стоявшему с крестом, и негромко, но так, что другие слышали, принёс покаяние. С тех пор он появлялся как ни в чём не бывало, изредка сослужил папе и сидел возле него на трапезе. И они обнимались и целовались троекратно, чокались и смеялись, как прежде. Потому что Христос выше человека, покаяние больше обиды.

Луку поражало, сколь легко, по щелчку, все вокруг забыли жёсткие и презрительные слова о недавнем изменнике и снова говорили о нём тепло, словно плохое было сном.

Папа вообще натренировался до рефлекса: как из первого превращаться в последнего. Он вмиг ужимал самолюбие Божьего служителя до самоотречения Божьего раба.

Вокруг звучало: хорошо прощать всем и всё, только нельзя потакать злу, не то оно усилится, но Лука уже с детства видел: никто не понимает точно, что это значит, где граница между одним злом, с которым можно мириться, и другим, которому надо давать отпор.

Когда он поделился с отцом сомнениями, тот обезоруживающе улыбнулся: «Господь управит».

В Евангелии было написано загадочное: прощать до семижды семидесяти, но всё тот же папа опроверг нехитрое математическое упражнение: не стоит считать обиды, и даже в 491-й раз всё равно лучше простить.

Короче, бесконечно…

Может, поэтому Лука и поехал поздравить Артёма.

12

Вечером мама заглянула в комнату:

– Красить будешь?

Лука, хоть и чувствовал себя слабым и держал обиду на родню, безмолвно последовал на кухню.

Это он обожал.

Яйца, как принято, красили в Чистый четверг.

Крашеные яйца почему-то всегда вкуснее обыкновенных. Может, потому что освящённые?

Сдобные душистые куличи и сладостную творожную Пасху Артоболевским дарили проверенные прихожанки, а вот яйцами матушка занималась сама. У неё получался багровый десяток со светлыми и тонко прочерченными узорами причудливых растений, словно бы отпечатавшихся в доисторическом минерале. Для этого она сначала прикрепляла к бокам яиц веточки петрушки, кинзы, розмарина и каких-нибудь ещё трав. Мальчики любили наблюдать за этим спорым и умелым рукодельем, где пригождались туго натянутые кусочки рваных колготок и обхватившая их резинка. Потом она варила эти кутаные яйца в красно-коричневом отваре из луковой шелухи, которую откладывала весь пост.

Другие яйца раскрашивали всей семьёй – с азартом и выдумкой, как Бог на душу положит.

Они белели сейчас на большом блюде возле набора пищевых красок, кисточек, стакана воды и открытого пенала с разноцветными карандашами. Мама считала, что фломастер – это химия.

Тимоша уже извлёк красный карандаш и нетерпеливо покалывал себя остриём в ладонь. Мама разглаживала старую льняную скатерть в пёстрых разводах от прошлых лет.

Она рисовала хорошо, в детстве ходила в художественную школу и ненавязчивыми, но точными советами неплохо подтянула сыновей.

Папа был на службе, как и в другие дни и вечера Страстной. Да он и не присоединился бы. Иногда, если дети упрашивали, мог добавить несколько завитушек к готовому рисунку или набросать избушку с трубой и дымом.

Зато Лука и Тимоша рисовать на яйцах принялись ещё до того, как научились читать и писать. Для них, покрывавших ворохи страниц святыми комиксами, предпасхальная раскраска была наслаждением. И хотя на всех приходилось равное количество яиц, обычно всё равно соперничали, кто закончит быстрее, и спорили за оставшиеся, как яростные наседки.

– Ну, с Богом! – мама, тихо перекрестившись, принялась за традиционный цветочный натюрморт.

Она всегда рисовала незабудки, и ландыши, и прочие цветы.

То ли из-за болезни, то ли ещё почему, Лука, взяв яйцо, медлил и смотрел на сухую белизну. Оно было таким приятно тёплым, что захотелось ощутить это той кожей, которая понежнее, и он прокатил его по щеке, по виску, по ноздре, учуивая съестной аромат.

Он покрутил яйцом перед глазами, и у него сладко закружилась голова, как у живописца под беломраморным куполом.

Он обмакнул кисточку в воду и провёл по скорлупе, любуясь сероватой тропкой.

Что бы такое нарисовать? Раньше у него не было вопросов.

Обычно братья рисовали храмы и пальмы, ёжиков с яблоками, дельфинов в волнах. Никто им не объяснял, но откуда-то было ясно, что можно, а что совсем неуместно: автомобили, самолёты, ножи, пистолеты, пауки, мухоморы или пресловутое красное сердечко, украшавшее запретный вход в интим-магазины.

– Не подсматривай! – дежурно бросил Тимоша, быстро орудуя коричневым карандашом.

Лука по одному цвету знал: брат рисует медведя. Его допускалось изображать огромным, косматым, с когтями, клыками и кровавыми глазами. Потому что к медведю прилагалась чёрная сгорбленная фигурка с серыми длинными волосами и бородой и коричневой краюхой в жёлтой руке. Такая же лунная желтизна – вокруг седой головы.

Они оба рисовали этот сюжет приручения мишки старцем, не жалея изобретательности для жуткого облика лесного зверя, и, как правило, очень похоже, хоть и загораживаясь друг от друга. Но, дорисовав, подписывали близнецов по-разному: если у одного был Сергий, другой немедленно нарекал своего Серафимом.

Рисовали и ещё что-нибудь святое. Проще бы было – распятие, тем более накануне Страстной пятницы, но яйцам горевать не полагалось. Поэтому чаще всего старались передать Воскресение – сложная икона, но как получится: чёрные обломки, жёлто-розовые снопы лучей, силуэт в белом, а оба конца яйца обводили алыми ободками и писали в них алое ХВ. Вообще, ХВ то так, то сяк сопутствовало каждому яйцу как обязательная печать.

Лука снова задумчиво повёл влажной кисточкой, превращая бесцветные нежные линии в незнакомое, сразу пропадающее, призрачное лицо.

Макнул кисточку в краску и окантовал тающий контур. Теперь это был алый, полный белизны смеющийся рот. Девичий.

Красная волнистая линия сверху и дуга снизу.

Лука прикрыл правую ладонь левой, хороня яйцо в укромном гнезде, и испытал приступ благочестивой паники… Пока не увидели, надо размыть, размазать по всему яйцу.

– Что ты там прячешь? – спросила мама.

– Да ничего… А у тебя чего? Ландыши?

– Какие ж это ландыши? – мама выводила изящный лиловый лепесток.

– Температуру давно мерил? – Тимоша привстал,