Лука ехал в храм, план его был прост: оттуда набрать родителей и их успокоить, максимально привести себя в порядок и заночевать в доме причта.

Когда попали в Москву, оказалось: водитель не соображает, куда ехать, и Луке, против воли продолжавшему игру-угадайку, пришлось то удачно, то невпопад называть и воображать маршруты по старым руслам топонимики другого века.

Кружили, пропускали повороты, возвращались…

– Сам не москфись? – спросил усатый с каким-то заискрившим злорадством.

– Почему, москвич.

– Не похозе.

И он несколько раз повторил, причмокивая: «Нет, не москфись».

Машину прогревала печка, Лука чувствовал, как стягивает кожу на руках, щеках, щиколотке. Человек рядом странно усыплял своей сердитой монотонной колыбельной, Лука отвлекался от пути, скользил по заоконному миру пустым взглядом, тоскуя, что ни за что никуда не добраться, не вырваться из заколдованных сияющих пустых улиц, а ночное время расширяется, как чёрная пропасть, безнадёжно отдаляя родных, потом спохватывался на окрик-мык, тычок локтем, резкий выверт руля и принимался растерянно шуршать изношенной картой, разглядывая артерии, вены и жилки чужой для него советской столицы.

Он уже потерял надежду, но внезапно показался Боровицкий холм (папа говорил: когда-то это была Ведьмина гора), и, миновав переулок какого-то Янышева (Крестовоздвиженский), затем по Фрунзе (Знаменке) они попали в узкое ущелье Маркса и Энгельса (Староваганьковский).

– Дфе тыси! – у водителя беспокойно округлились глаза.

– Сейчас, сейчас… – Лука полез во внутренний карман, кармана не было, и с ужасом опять осознал: пальто чужое.

Лука выскочил из машины, не закрыв дверцу.

Жёлтый фасад родного храма и его зелёный большой купол были выстрижены из мглы ножницами прожекторов. Рядом другие сиятельные ножницы выкраивали в ночи белоснежный Дом Пашкова. Среди этих длинных отточенных лучей затерялась потускневшая луна.

Под уличной фреской сорока мучеников Севастийских в стене горела изумрудная лампада.

Чугунную храмовую калитку держал тяжёлый засов с навешенным изнутри замком. Лука тряс её из стороны в сторону, обхватив толстые прутья, извлекая глухие и гулкие звуки, наконец позвал сначала слабо, затем громче: «Лидия Евгеньевна! Лидия Евгеньевна!» – но храм молчал, молчал залитый светом дворик перед папертью.

Лука бросился к храмовым воротам и услышал за спиной топот и сопение.

Водитель приближался, маленький, гнутый, с руками в карманах кожанки:

– Эй! Плати дафай!

Не отвечая, Лука подступил к воротам и принялся всаживать кулаки в их просторное грохочущее железо.

– Лидия Евгеньевна! Лиди…

Лидия Евгеньевна дежурила в храме по ночам, угловатая, остролицая старушка. Она была и сторож, и звонарь, и повар: носила заштопанные ветхо-изящные серые одежды, спала сидя, за сутки могла подкрепиться чашкой жидкого чая да парой сушек… Она одолжит, укроет, согреет, накормит, уложит, даже не заложит.

Но у Лидии Евгеньевны был слабый слух. Она не слышала.

Лука отступил от высоченных ворот, примериваясь, как бы их перелезть.

– Дайте позвонить! – повернулся он к водителю.

– Денед нет, гофорю.

– Дайте, иначе заплатить не могу! – Лука так яростно протянул ладонь, что тот, замявшись и чертыхаясь, положил на неё свой аппаратик.

Лука взвесил эту пластиковую пустышку и вдруг понял, что не знает, что с ней делать.

Он не знал телефона храма, ему незачем было знать. Но и остальные номера помнил туманно. Из мобильных номеров он помнил свой, Лесин и отчасти мамин. Мамин он различал с напряжением, как в кабинете офтальмолога. Опять игра-угадайка: последние две цифры дразнились. То ли 25, то ли 23, то ли ещё как-то так… Свой домашний Лука точно не знал, он на домашний никогда не звонил. Пусть будет 25. Лука, давя светящиеся кнопки, набрал предполагаемую маму и в первый миг вздрогнул, услышав сухой и строгий, он ещё подумал, что её – бессонный, голос. «Недостаточно средств для исходящих звонков».

«Не обманул», – Лука протянул «нокию» владельцу, с внезапной симпатией вглядываясь в некрасивые черты, оскал, усы.

Тот выхватил телефон жадной, как пасть, пятернёй:

– Кто платить-то буфет?

– Чего шумим? – отдалённый голос, неизвестно откуда.

Они одновременно вскинулись, так, будто это долетело с колокольни или луны.

И тут же кто-то быстро открыл калитку и стал приближаться бесшумным шагом.

Человек шёл крадучись, и то, что можно было следить за его приближением, добавляло всему драматизма.

– Здорово, бродяги, – он занырнул в полынью фонарного света, сверкнув лысиной.

– Отец Авель, – обрадовался Лука, узнавая волнистую бороду. – Благословите!

Человек сделал шаг назад, а затем всем телом наскочил на мальчика, сгрёб и прижал к своей шерстяной безрукавке, надетой поверх подрясника:

– Ты, что ли? Чего тут забыл?

Лука не мог ответить сразу.

От грубой шерсти попахивало чем-то терпким и неместным, злыми растениями пустыни, как от власяницы Иоанна Крестителя.

Ему даже показалось, что под одеянием жёстко толкнулись и звякнули вериги.

Комок застрял в горле и тонко таял, так что слова вышли раскисшие:

– Я… попал…

Отец Авель, возложив ладони Луке на плечи, внимательно его разглядывал.

– На соссе пофобрал, – загудел, осуждая и как бы оправдываясь, водитель, державшийся от них немного в стороне. – Мне з после нефо техлы мыть. Полноси крузим… Денезку дафайте, а?

– Родители-то знают, что с тобой? – не обращая на него внимания, спросил отец Авель.

– Нет, – сказал Лука.

– А что с тобой?

И сразу Лука начал говорить всё как есть, дорожа этим посланным ему среди темноты невысоким человеком с большим лбом и большой бородой, которому захотелось поскорее довериться.

Лука говорил: надо ехать домой, но он приехал в храм, где знал, что его примут любым. Он ждал, что в храме заплатят за машину, он ночью здесь бывал на Рождество и на Пасху, когда всё нараспашку, и просто не учёл, что обычной ночью храм закрыт, он звал Лидию Евгеньевну, но она не слышит. Он первый раз не ночует дома. Он поехал на вечеринку за город, и там пошло всё не так, и он ушёл, он шёл через лес, в лесу холодно и мокро, он всё потерял, ему надо домой. И надо заплатить за машину. Батюшка и мама небось до сих пор не спят.

Он так и сказал: «Батюшка и мама».

– Сколько? – отец Авель повернулся к водиле.

– Трёха!

– Трёха? – удивлённо повторил Лука.

– А ты сам поситай… – и водила сызнова принялся вещать что-то возмущённое.

– Любезнейший, – заговорил монах каким-то новым повелительным тоном. – Ты сейчас пацана отвезёшь быстро и аккуратно. Уразумел? – и протянул непонятно откуда взявшиеся бумажки.

Водитель что-то промычал и опасливо принял деньги.

– Родители всё отдадут… обязательно… – с неловкостью пообещал Лука. – Можно позвонить? У меня ключей нет.

Отец Авель сунул руку в карман подрясника и протянул телефон. Пара гудков. Глухой голос:

– Да, отец Авель?

– Папа, это я! Я сейчас приеду. Я всё