Не хотелось шевелиться, делать малейшее движение, и только сердце толкалось отрывисто и отрешённо.

Тихо он стал рассказывать – на вечеринке не понравилось, и ушёл… Бежал через лес, поэтому испачкался. Перепутал пальто, оказался без телефона, вот и не звонил.

– А я тебя предупреждал, чем всё кончится, – сказал отец, пропуская пальцы через бородку. – Вот что бывает, когда вместо всенощной – развлечения. Да ещё и во время Великого поста.

Луке показалось, что стужа накрывает его с головой и уши закладывает, как при сильном ветре.

– Не все святые, как ты! – выпалил он и вцепился в стул.

– Никто из нас не святой, но к святости призван каждый. Бог с ней, с испачканной одеждой, ты же свою душу мараешь, – отец повернулся к маме. – Это ещё не всё. Знаешь, что он в дом принёс?

– Что?

– Я тебя не стал огорчать, ты и так всю ночь не спала, – перевёл уличающий взгляд на Луку. – Это ты вместо Евангелий читаешь? Никакого стыда. На виду выложил нам в насмешку, даже не скрывает… Один – блевотина, другой – вообще сатанизм.

– Они не мои, – сказал Лука еле слышно, сразу поняв, о чём речь.

– Какое кощунство… Ты оскорбляешь и небесного отца, и земного. Нельзя держать такое в доме священника!

– Я не буду читать, я просто отдам другу.

– Сартра забирай, а второго француза я уже порвал.

Лука не сильно удивился и только ощутил новое разочарование в себе – как я забыл спрятать?

Случай был не первым: прошлым летом на даче папа изъял у бабушки книгу в зловеще-чёрной обложке «Мистики и маги Тибета» и при участии Нади под смех детей спалил в бочке, а у них однажды отобрали большого нарядного Пушкина, затаившего ядовитую «Сказку о попе» – необдуманный подарок прихожанки.

Лука закрыл глаза, открыл глаза, снова закрыл и стал говорить всё подряд: книжки не его, принёс Егор, они поехали на вечеринку, но он хотел домой, ушёл первым, плутал в лесу, было темно.

Он слышал свой голос как чужой и, упомянув поваленное дерево, перелезая через которое, упал в снег, без всякой запинки добавил:

– Мне кажется, у меня температура.

И всё немедленно изменилось. Суд прервал заседание. Мама пересекла комнату, пощупала ему лоб, лицо её исказило беспокойство.

– Действительно горячий, – она устремилась к шкафу под иконами искать градусник.

– Вот до чего… – отец, не договорив, встал с дивана и застыл неподвижно, в роковом раздумье, как над пропастью.

– Помажь его святым маслицем! – мама обернулась от выдвинутого ящика.

Минуту спустя Лука мерил температуру, одновременно сгорая и коченея, а отец, поднеся пластмассовый флакончик, окунул палец в ароматную золотистую жидкость и крестообразно прочертил по жаркому лбу сына, наборматывая молитвенные слова.

– Шею тоже помажь, – попросила мама и переключилась с метафизики на физиологию: – Горло болит?

Лука трудно сглотнул горчащую слюну:

– Болит.

– Господи милосердный, помилуй нас, – Лука, не открывая глаз, почувствовал заботливое крестообразное касание кадыка, и голос отца нежно проплыл, как над умирающим: – Покаяние – лучшее лекарство…

Лука лежал в кровати, натянув одеяло на лицо, и опять не было ничего, кроме тьмы и одного-единственного света – сердца, которое то становилось ясным, то тускнело. Оно бежало по ступенькам, долго-долго, стуча чётко и сухо, потом захлюпало по снежной каше, тяжело хлябало по топям, в студенистой трясине, и наконец выбралось на твёрдую окаменелую грязь, и снова поскакало, резво, полнозвучно, гулко…

– Эй! – Тимоша бережно приподнял край одеяла. – На, мама сделала. Тебе пить надо больше!

Лука почуял дыхание кипятка и смоляной запах прополиса.

Он мучительно прищурился и увидел: брат с терпеливым смирением держит перед ним большую чашку, на которой изображён их храм.

Лука приподнялся на локте, сел, опершись о подушку, и протянул слабую руку.

– Я тебя сам попою, – уверенно сказал Тимоша, плавно поднося чашку ко рту Луки.

Лука сделал первый маленький глоток и отвалился обратно на подушку.

В ночи ему привиделась бесконечная переписка. Узкая полоса тянулась в слепящем свечении, пыточном и назойливом, которое невозможно было прекратить, потому что это было общение с Лесей. Он путался в словах, искажённых автозаменой (вместо люблю – любую, вместо Лесечка – Лествичник…). Мелькали маски зловещих смайликов, множились одинаковые сердечки из одной бессердечной формочки, а слова падали сирыми обмылками, и он всё не мог достичь чего-то ясного, добиться определённости.

Лука очнулся, стал шарить по стулу в поисках мобильника, встал с постели, сунулся к столу, огладил ноутбук, уронил пластмассовую карандашницу, рассыпав карандаши и ручки.

– Ты что? – спросил Тимоша из тьмы.

– Где мой телефон? – сказал Лука и понял, что бредит.

Никогда не было, чтобы они так долго не разговаривали с Лесей.

Обуреваемый жаркой смутой, он снова и снова прокручивал ту вечеринку.

То он думал, что подлость Леси черна, неискупима, и надо было вмазать Артёму, проиграть в драке, но сохранить честь, и лучше вообще бросить школу, больше не видеть их никого; то ему казалось, что он всё придумал, насочинил с пьяных глаз, и ничем таким Леся не провинилась, ну, может, кокетничала, так это она всегда… То он винил себя за то, что согласился туда поехать, то представлял, что приехал, но уже в плавках, обтягивающих, Adidas, и полез в бассейн, и красиво рассекал от бортика до бортика, он же может, и не напился, и уехал с Лесей, и домой успел до полуночи… Книги… Надо потянуть время, не говорить Егору про Лотреамона…

Пока Лука выстраивал такие мыслительные комбинации, нараставшая стихия качала его всё более властно, и уже не думалось ни о чём, и он плыл на кровати по океану хвори под полярным сиянием температуры.

В школу он, естественно, не пошёл.

Поутру он подполз к ноуту и написал Егору, который даже на уроке был онлайн: «Привет. Простыл немного. Скоро выздоровлю». – «Не болей, – мгновенно пожелал друг. – Лесе сказать?» – «Что?» – «Что заболел». Лука помедлил, вслушиваясь в шелестящую волну нового жара, и написал: «Как хочешь».

На столе белела россыпь гомеопатии, которую велела принимать мама. Он пальцем собрал прилипшие шарики, слизнул их и вернулся в постель с тающей под языком сладостью.

Лесю надо простить…

Всё детство ему внушали, что самое сложное – прощать. Ещё сложнее, чем просить прощения.

«Прощайте и прощены будете», – любил цитировать папа Евангелие от Луки, и сын знал, что для него это не просто слова; тому было подтверждение.

У них на приходе случился раскол, затеянный вторым священником отцом Михаилом. Церковь живёт расколами… Этот священник был моложе папы, задиристый татарин, похожий на боевого петушка, пытался