лежал, гадая, куда же она скребётся, и наконец удивлённо сообразил, что это позвякивает большой замок на крышке люка, а значит, она вскарабкалась по лесенке под самый потолок и там ещё и умудряется бить лапкой.

Лука усмехнулся, умиляясь её акробатической ловкости. Она много куда забиралась, но такого раньше с ней не случалось. Ему немедленно захотелось заснять это цирковое шоу. Раньше бы он отправил снимок мяукальщице Лесе, которая бы, конечно, умилилась тоже.

Он слез с кровати и, тихо ступая босыми ногами, взял телефон с подоконника, включил вспышку, подобрался к двери. Лишь бы не спугнуть… Надо открывать осторожно, медленно…

Лука опустил ручку, Чича остановилась, он замер, держа ручку опущенной, дождался продолжения когтистого скрежета и стал мягко выталкивать дверь плечом.

Дверь всхлипнула, распахнувшись.

Лука тотчас нажал на телефон, направляя его вверх: тьму разрезала белая молния, обнаружив вместо кошачьего силуэта – человечий.

Лука громко вскрикнул: «Вы кто?», с грохотом уронил телефон и врезал по выключателю. В электрическом свете на лесенке под потолком скрючился босой человек в знакомых трениках.

Он показывал Луке, чтобы тот молчал, вместе с пальцем приложив к губам раздвоенную чёрную шпильку.

Слышно было, как нашаривает у себя тапочки Надя. Отец Авель спрятал шпильку в карман и проворно слез.

Повернулся ключ в папиной двери.

Отец Авель уже стоял на коленях, задрав бороду к люку и уставившись на его дощатую поверхность вдохновенно и потерянно, как в небеса.

На его голой груди курчавились чёрные, с проседью волосы, похожие на водоросли в морской пене.

– В чём дело? – папа щурился с порога.

– Ой, да это я от неожиданности, – пробормотал Лука.

Вышла из комнаты Надя в детской розовой пижаме, за папой показалась мама в халате…

Теперь всё выглядело так, будто монах стоит на коленях перед ними, моля о пощаде.

Он обвёл их вялыми глазами и сообщил тускло и бессвязно, заставляя вслушиваться в слова:

– Сон мне был… Дурной… Ну и меня потянуло… Тут, под алтарём… помолиться…

– Отец Авель, дорогой, завтра утром открою храм, и все вместе в нём помолимся! – пообещал хозяин, помогая монаху встать.

Все быстро разошлись по кроватям.

Лука лежал в своей комнате, слушая, как одиноко гавкает собака на улице, и пощёлкивает старыми суставами дом, и хмыкает, укладываясь, за стеной Надя.

А что же отец Авель? Хотел взломать чердак? Видимо, тоже болящий. Впрочем, бредовое происшествие только укрепило интерес Луки к этому человеку.

– А ты про него что знаешь? – в соседней комнате матушка положила голову на батюшкино плечо.

– То, что он о себе говорил.

– Как он в алтаре себя ведёт?

– Хорошо знает службу, – отец Андрей помолчал и с неохотой продолжил: – Только жалуются, что он много лишнего спрашивает.

– А ты паспорт его видел?

Отец Андрей не ответил. Золотистые блики лампады мерцали повсюду; поверх одеяла перекрещивались тёмные тени остроконечных растений; со стен зернисто поблёскивали оклады.

– Утром попроси показать!

– Божий человек. – Батюшка вздохнул и добавил: – Надеюсь, – и замолчал до утра.

Утром было не до паспорта.

Завтракали снова на веранде.

Бабушка, проспавшая переполох, беспокойно опекала гостя, предлагая ему то блинчик, то сырник.

Монах отказывался от еды, помалкивая и прихлёбывая кофе, с хмурым, красноватым и набрякшим лицом.

Дымилась гречневая каша, присыпанная творогом, и журчал энергичный речитатив радио. Из солнечного сада переменно свистели и чирикали птицы, казалось, образуя левый и правый хор.

– Тише!.. Сделай погромче! – приказал отец Андрей, и Тимоша крутанул колёсико.

Молодой мужской голос извещал о чём-то страшном, случившемся прошлым вечером в Одессе.

Отец Андрей ошарашенно взглянул на монаха.

– Что? Что случилось? – у растерянной бабушки выпал изо рта кусочек сыра.

– Люди сгорели, – отец Авель рассматривал своё чайное отражение. – Некоторые из окон прыгали.

За столом раздались горестные восклицания, и Луке показалось, что пение птиц стало громче и резче.

– Вы это ночью узнали? – спросила матушка.

– Сегодня.

– Вот вам и сон дурной приснился. Почуяли беду.

Монах сделал шумный глоток и отодвинул чашку:

– Всё по грехам.

После завтрака он сказал, что ему пора в Москву. Лука неотрывно смотрел, как они с папой целуются троекратно, подошёл под осеняющую десницу, в нерешительности, как бы желая что-то уточнить, но ничего не сказал, монах крепко обнял его и похлопал по спине, и вот уже высокие сапоги походно заскрипели прочь.

Лука взял со стола тарелку, положил в неё тарелку бабушки и, водрузив сверху чашку гостя, понёс их мыть на кухню.

– Что это с тобой? – удивилась бабушка.

– Подлиза! – хихикнул Тимоша.

Лука наклонился над раковиной, быстро и сильно водя намыленной губкой среди лопающихся пузырей, словно замывая какую-то свою вину.

23

Дачные дни. Всё гуще зеленело вокруг, и на стол подавались бабушкины натюрмортные супы из крапивы и сныти.

Приближалась та самая дата в мае, когда надо сдавать ЕГЭ.

Все ночи после того, как монах пытался вскрыть чердак, Лука спал скверно, а ночь накануне экзамена вообще провёл в бреду, будто с температурой. Он представлял Лесю и их примирение: он разыгрывал во множестве вариаций, как к ней подойдёт, и что скажет, и что ответит она, и что скажет он. Потом он принуждал себя отвлечься от этих сценок, чтобы заснуть, но тут же принимался перебирать бесчисленные комбинации заданий и сочинений. Толстой, Достоевский, Есенин, Ахматова и ещё десятки других, отражаясь в ярких зеркалах, то танцевали парами на разный лад, то отскакивали друг от друга, и Лука едва поспевал за ними бессонными глазами, судорожно вспоминая заученные цитаты.

Кто ему выпадет и что?

За что Воланд избил Чацкого? Почему Каренина ушла к Макару Чудре?

Лука несколько раз в серых сумерках безвременья подбегал к подоконнику и проверял будильник в телефоне. Наконец из ватной мути запищал мобильник, раздраживший нервы гораздо больше, чем если бы Лука спал. Он опять подбежал к подоконнику и выключил звук, жмурясь на серебристо-серый свет.

Бабушка, когда он спустился вниз, уже звякала у плиты. Она накормила его горячим геркулесом и дала с собой пакет с бутылкой воды, бананом и бутербродами с сыром.

На ЕГЭ Лука оделся по-парадному. Накануне он выглаживал стрелки на чёрных брюках через старую простыню, мама возилась с белой рубашкой, а бабушка, смиренно встав на колени, натёрла вонючим кремом туфли.

В Москву его везла Надя, которая молчала всю дорогу, но иногда хмыкала, и в этом хмыканье слышалась неприязнь.

«Что ей не нравится? – думал Лука. – Наверное, что пришлось везти меня. И вообще, она считает меня пустым местом».

Экзамен проходил в чужой школе у метро «Фрунзенская».

Они долго не могли её