обнаружить, петляя узкими проулками, как вдруг Лука увидел скопление молодых людей. Те стояли отдельными кучками, приехавшие из разных школ. У многих, как у Луки, белел верх и чернел низ.

– Вот! – Лука узнал фигуры жавшихся друг к другу возле крыльца белёного здания, и в нетерпении опустил стекло.

В мутноватое тёплое небо взлетали нервные смешки. Он нашёл глазами Лесю – воздушная тонкая блуза и облегающая юбка-карандаш. Лука представил, что под этой тёмной юбкой спрятан ворох шпаргалок. Она покачивалась, тараторя, между Катей и Егором, и тут Егор наклонился и что-то смахнул с её лица, а потом обнял за плечо. И легонько потряс. И прижал. Несколько убийственно простых движений. Мат в три ошеломительных хода. Лука отпрянул, давя кнопку, и теперь разглядывал их сквозь поднятое затемнённое стекло. Он её обнимал – как никогда раньше не посмел бы, как даже Лука её никогда бы при других… это было невероятно и банально… сценка ада во дворе незнакомой школы.

– Ты будешь выходить или нет?

Лука чуть не бросился на Надю. Несколько фраз мелькнули перед ним – огненными хвостиками молниеносных строчек: «Вези меня обратно! Выпусти меня! Дави их!»

Леся стала пританцовывать, что-то вдохновенно затирая Кате, Егор безмятежно отлепил свою руку, готовый в любой момент её прилепить, – Лука открыл дверцу и вышел к ним.

Он не смотрел никому из них в глаза, но и не опускал взгляд, он просто слепо ухмыльнулся, чувствуя рот резиновым, как от заморозки.

Леся даже не повернула голову.

– О! Привет! – сказал Егор и, шагнув навстречу, небрежно протянул ту руку.

Лука, как в каком-то старинном романе, спрятал руки за спину и, не разжимая зубов, выдал сдавленно, но чётко:

– Отойди от меня.

И отошёл сам, услышав за спиной насмешливое: «Больной!»

Ощущая себя собственным двойником, автоматичный и пустой, он заметил двух других девочек из класса, неразлучных подружек, и прибился к ним. Вика по кличке Свинка Пеппа из-за вечно розовых щёк и Света просто Света. Пеппа спросила, где пропадал, он ответил тупо и односложно, и они, будто его и не было, вполголоса продолжили о том, что в прошлом году в ВК слили фейк из Владивостока, а народ повёлся и запорол литру. «Дно ваще!» – хохотнула Света, зажимая себе рот.

«Дно! – подумал Лука с ужасом. – Действительно! Это же полное дно!» Его подташнивало, отрывистый пульс отдавался в ушах гулким звоном, напоминавшим отдалённый благовест.

– Ты что, не слышишь? Я тебя зову! – это была их классная руководительница, непривычно ярко накрашенная биологичка Замыслова. – Сдаём телефоны, ключи и всё металлическое.

Она распахнула прозрачный пакет, и Лука, выключив, опустил свой телефон в тесную компанию к другим мобильникам и ненароком коснулся знакомого айфона в чехле с мерцающими розовыми блёстками.

– Что ж ты такой бледный? – спросила Замыслова весёленьким голосом. – Тебе-то уж точно Бог поможет!

Сквозь тугой гул, наполнявший слух, прорвался мерзостный звук шуршания. Не выдержав и глянув краем глаза в сторону этого вызывающего звука, Лука увидел, как Леся и Егор поедают горстями чипсы из пакета, к которому тянулись другие руки. Несколько жёлтых лепестков упало на асфальт.

Захотелось закрыть уши ладонями.

Не в силах стоять рядом со всем этим, он поднялся по ступеням к серой доске с именем какого-то героического выпускника и стал сосредоточенно читать, не понимая, что читает.

Из двери школы появилась тётка в двубортном пиджаке, со взбитой белёсой прической, и подала возглас:

– Проходим на экзамен! – жестом приглашая всех в здание.

Лука вошёл в школу первым. Его взгляд почти сразу же упёрся в странное и смутно знакомое слово Артоболевский – на стене висел список с фамилиями и выпавшими по компьютерному жребию номерами кабинетов. Предъявив паспорт, он прошёл через металлическую рамку, которая тут же пронзительно зазвенела. Замер, вернулся, прошёл снова, опять зазвенел под вздохи и смешки нараставшей очереди. Пожилой мрачный охранник подсказал ему снять часы.

Пропустив трёх подряд незнакомых ему школьниц, Лука вошёл в класс – портреты писателей по стенам, исчерченная мелом доска, за учительским столом женщина в прямоугольных очках. Рассаживались каждый по отдельности, в шахматном порядке.

Он сел у большого окна, в котором зрело зеленел май. В дверь продолжали заходить школьницы. Сутулясь и прихрамывая, вошёл мальчик в вельветовом пиджаке. Лука закрыл глаза и стал строить стену, кирпичик за кирпичиком. Он видел этот приём в каком-то американском фильме про аутиста, который так успокаивал себя, когда случалось неприятное.

Кирпичики плавились и таяли, как шоколадные.

Он открыл глаза, и тут же вошла Леся, маленькая, ладная, вся сияющая.

От внезапности он кивнул ей, на долю секунды забыв про всё. Она посмотрела сквозь него, повела плечами и села за парту.

Конечно, из всех возможных кабинетов компьютер именно её поместил в один с ним.

«Божья воля», – горько усмехнулся Лука.

Тишина, ожидание, кто-то сморкнулся и пугливо оборвал звук.

– Здрасьте! – в кабинет влетела долговязая молодая дама. Она сунула что-то увесистое той, что в очках, и так же стремительно пропала.

Тишина, ожидание, чьё-то щёлканье ручкой.

Та, что в очках, разрезала большими ножницами клеёнчатый пакет и высыпала из него конверты, утешительно, как врач перед операцией, приговаривая: «Не волнуйтесь, это всего лишь экзамен». Она побрела между рядами, Лука получил конверт и мгновенно открыл его, извлекая листы. И только начав заполнять квадратики бланка, он обнаружил, что руки у него дрожат и полны влагой.

Если ночью мысли о Лесе и экзамене мешались, не давая спать, то сейчас он понял, что вообще ничего не соображает.

Он скользил глазами по заданиям, на которые был натаскан… Проза. Шолохов. Поэзия. Рубцов. Вроде бы понимая всё по отдельности, он не мог взять в толк, что от него требуется, и наконец стал выбирать тему сочинения.

«Слово о Полку Игореве»…

«Гроза»…

Лука не знал ни одно из произведений достаточно хорошо, но решил писать на третью тему «Почему любовь в изображении Бунина трагична?» без черновика, набело, короткими предложениями, чтобы избегать ошибок.

«Любовь», – он поставил точку. В голову лезло отцовское «…долготерпит, милосердствует…», но вместо этого он написал: «А если она несчастная? Но может быть, несчастная любовь – самая сильная», – подумав, добавил: «и настоящая», – и поставил вопросительный знак.

Леся сидела за второй центровой партой и аккуратно водила ручкой, как бы вышивая. Он смотрел на неё наискосок, с парты у окна, видя обнажённую смуглую шею.

«О любви Иван Алексеевич Бунин писал много. Герои его рассказов несчастны. Герой рассказа “Солнечный удар” не может забыть ту, которую встретил. Он не может простить себе то, что её упустил. Она… – Лука помнил этот рассказ, но