Бабушка внимала умильно, неподвижно держа перед собой пиалу со свежим розовым разводом по краю.

– Ты переведи! – отец мудро прищурился на Луку, который, вздрогнув, чуть не сполз на пол от резкого спазма:

– И кто скажет брату своему… – он скорчил рожу, вцепившись растопыренными пальцами в раздутый живот.

– Болит? – тревожно замигала бабушка.

– Болит.

– Я тебе уголь принесу.

– Я щас… – Лука вынес своё тело с балкона и, пересекая отцовский кабинет, услышал жалобно звенящий вослед голос брата: «Он не перевёл!»

На кухне он проглотил несколько чёрных таблеток и запил их кипячёной водой под бабушкин причет, споривший с бурчанием в его желудке:

– Что же ты съел такое? Может, салат скис. Или руки не помыл как следует. Ты когда покакаешь, не спускай, меня позови, я посмотрю, какое оно у тебя!

– Ты мне ещё горшок принеси! – Лука улыбнулся.

– Ой, я тебя таким вот подмывала, – и она продолжила выпытывать про сегодняшнюю еду и качества недавнего стула, бесцеремонно щупая ему лоб и живот.

Эта родная, неприлично-свойская речь словно бы рассеивала внутри него бурю, и, ощущая, как плавно отпускает и живот, и саму душу, он взглянул на бабушку новыми, вернее старыми, вернее совсем ранними, детскими глазами.

Её неисправимая нецерковность, и то, как она просила, чтоб его не лишали выпускного, и была готова дать ему денег, и пыталась узнать про Лесю, и её вечная забота – всё это сложилось воедино, и Лука воззвал быстро и страстно, из глубины ноющего живота и тоскующего сердца:

– Бабушка, я совсем один!

Никогда раньше у него не было потребности как-то специально ей открываться, всерьёз с ней советоваться о чём-то, он болтал с ней снисходительно и легкомысленно, не задумываясь о праве быть услышанным или о её способности его понять. Да и весь год, кроме летних месяцев, жили они поврозь, и Луке не приходило в голову делиться с ней своей жизнью, а она особо не докучала расспросами. И только теперь он осознал, что это, возможно, единственный его союзник.

Они переместились в её вечно тенистую комнатку в глубине дома, обставленную просто, с иконкой на столе и несколькими акварельными натюрмортами по стенам, нарисованными мамой. Лука прислонился к столу, а бабушка присела на кровать, где в складках одеяла валялись какая-то пёстрая газета, очки и радиоприёмник.

– Понимаешь, он меня достал. Они меня просто… – было понятно, кто такие он и они, Лука стал подыскивать сильное слово и бросил первое попавшееся: – просто убьют. Это из-за них я такой… – опять нужно было слово, и, вспомнив, что бабушка всегда желала ему: «Главное, будь счастливым!», Лука подытожил: – несчастный.

– Что с тобой, деточка? Не надо так говорить. Ты же такой умный, такой симпатичный, так хорошо все экзамены сдал. Ты моя гордость.

Бабушка заворковала утешительно и сладко, но Лука категорично помотал головой.

– Меня загнобили, понимаешь? Я просто как придурок потерял свою любовь. А теперь она с моим лучшим другом. А этим, этим… – подыскивая слово, он повёл рукой и оглянулся на стену, как бы обрисовав круг домочадцев, – ничего не объяснишь.

– Значит, это была ненастоящая любовь, а он не был тебе другом, – бабушка выцепила главное и тяжело вздохнула. Лука на миг пожалел, что в православии нет женского священства и он не может ей исповедоваться. – Деточка, я тебя очень люблю и жалею. Не переживай так. Жизнь состоит из ударов. Знаешь, удары хороши тем, что позволяют лучше разбираться в людях.

– Особенно в этом человеке, – Лука показал пальцем на потолок.

Она поняла мгновенно:

– Он очень хороший. Но он очень верующий, и ему очень хочется, чтобы все тоже были такими. Поэтому он бывает строг. Но это очень добрый, очень образованный и воспитанный человек.

Бабушкины задушевные «очень» смягчали и утишали страсть трещёточным «ч-ч-ч», как будто над младенцем, который не хочет спать, но Лука уже вырос.

– Я ему не верю, – он опять взмыл пальцем вверх и прицелился в задумчивое голубое небо за окном. – И ему тоже!

– Ты про кого? – на этот раз уточнила Наталья Фёдоровна.

– Даже если он есть, то что? Я не понимаю: зачем? Зачем верить? Понимаешь?

– Как зачем… Чтобы в рай попасть? – робко спросила она.

Бабушка была не сильна в таких вопросах и, в отличие от других домашних, вряд ли бы обиделась на его безбожие, и сейчас Лука почувствовал свою выигрышную силу.

– И что такое рай? Может, он мне не нужен.

– Ну в ад же ты не хочешь, – она издала примирительный смешок.

Лука подался вперёд:

– Но если я попаду в ад, а ты в рай, значит, ты меня не любишь?

– Почему? – в её глазах промелькнул смутный страх.

– Потому что тебе всё равно всё будет по кайфу. Что это за вечное блаженство? Как можно наслаждаться раем, если твой внук в это время мучается в аду?

Бабушка замолчала, сосредоточенно смаргивая, и наконец грустно спросила:

– Ты что, потерял веру?

– А ты? – взорвался Лука, ощущая, как снова сводит в желудке. – Ты, что ли, верующая? Да ты в гороскопы больше веришь. Думаешь, папа верующий? Ему просто нравится всеми командовать. Мама? Она всю жизнь всё за ним повторяет…

– Болит? – перебила бабушка, взволнованно следя за его рукой, которой он держался за живот.

– Болит.

И тотчас он выскочил из комнаты и спрятался в туалете, куда её, конечно, не пустил, хотя она и стучала.

– Ты только покажи сначала! – её трепещущий голос потонул в шуме воды.

Лука давил на тугую кнопку сливного бачка, чувствуя себя жестоким и свободным, самому себе отпускающим грехи.

25

Он несколько раз листал ленту, забитую выпускным.

Смотреть её было неприятно, но неодолимо хотелось.

Он изучал фотки и видосы, которые грузились издевательски медленно: нарядные учителя и родители и те, с кем он провёл последние два года, – в костюмах и платьях с открытыми плечами, ленты через грудь – все, с кем он взрослел, так и оставшиеся ему чужими.

Их жирный учитель Аркадий Ильич смеялся взахлёб с ребятами, в шортах и майке вопреки этикету: мог себе позволить…

Леся смотрела в телефон, сидя в зале рядом с Катей и другими девочками. «Играет в шарики», – определил он с усмешкой знатока. Она сама так говорила – играю в шарики, – когда, пользуясь случаем, утыкалась в отупительный Candy Crush, выстраивая и взрывая конфеты одинакового цвета. На сцене костлявая директриса вручала синие и бордовые книжечки аттестатов – среди прочих Артёму, не похожему на себя и казавшемуся смущённым, возможно, из-за чопорной бархатной бабочки.

Потом