всё-таки соблаговолила его повезти, но и теперь всё тоже затянулось.

Даже запустить мотор и выкатиться из гаража оказалось целой церемонией.

Лука ненавидел все до единой машины, которым было с ними по пути, особенно длинные фуры на шоссе. Он физически чувствовал время как медленно, но верно действующий яд, отравлявший выхлопными газами, белым и серым зловонным маревом. Надя вставала в самые безнадёжные ряды, уступала каждому, но когда он резко спросил, нельзя ли побыстрее, она съехала на обочину:

– Выходи!

– Извини, – пробормотал Лука. – Прости…

В общем-то, у неё всегда была такая аккуратная, как она говорила, манера вождения, и они опаздывали не только по её вине, в городе пробки стали ещё гуще. Но и она как будто подгадывала, притормаживая и собирая один за другим красные светофоры.

Возле МГУ машину не пустили за шлагбаум, Лука побежал…

Он был здесь всего один раз при подаче документов и сейчас запутался и заметался. Он сумбурно спрашивал у встречных, не дослушивал, бежал дальше, оглядываясь на их жесты, взлетел по высоким ступеням, потянул тяжёлую дверь, выдохнул – внутри толпилась молодёжь – и только через несколько минут с ужасом узнал: химики…

Он побежал снова и всё-таки достиг огромного стеклянного корпуса, ворвался в вестибюль, подскочил к турникету, шумно дыша и с мольбой взирая на безликую женщину с бумагами. Ринулся через барьер. «Не ломай!» – окрик охранника. Женщина сказала, что уже поздно, поезд ушёл, так и сказала гулким голосом, захотелось спросить, зачем тогда она здесь, но вместо этого он стал объяснять и упрашивать, всё ещё задыхаясь, она плавно повернулась, показывая, что уходит…

– А когда можно?..

– Пересдача не предусмотрена.

Он вышел с солоноватым привкусом во рту, в горле першило. Ярость немедленно сменило отчаяние. Слёз не было, но едко жгло глаза. Он стоял нетвёрдо, не понимая, куда идти. Хотелось что-то немедленно предпринять: звонить кому-то, всё-всё рассказать – кому? – и чуть не бросил телефон об асфальт.

Это всё они. Им не надо ничего говорить. Он ничего им не скажет. Он им больше никогда ничего не скажет.

Лука пошёл, никуда не спеша, иногда безнадёжно останавливаясь, улицей, по которой только что бежал. Впереди маячила высотка с блестящим шпилем, чем-то похожая на ёлочную игрушку.

На все падала суровая каменная сень, именно так – сень, а в долетавших речах прохожих был какой-то особый выговор, напоминавший блеяние. «Эмгэушный акцент», – Лука подумал, что у него такого уже не будет, а мог бы быть.

Через час, бесцельно погуляв по университетскому городку, он написал Наде, чтобы приехала. Она ответила: «У нас спевка», следующим сообщением назначила у храма Живоначальной Троицы. Вбив в телефон название, он узнал, что это неподалёку.

Он прождал её ещё час, болтаясь по смотровой площадке, пришибленный бедой, слыша пустой звон в голове, одуревая от жары, жажды и голода (забыл бабушкин пакет с перекусом), но ни разу не подумал зайти в этот красивый храм с большим железным зелёным куполом, точь-в-точь как у папы.

Когда знакомая машина остановилась возле храма, первое, что увидел Лука, была чёрная борода на переднем сиденье.

– Привет, студент! – отец Авель улыбался в окошко.

Лука испытал секундную освежающую радость, которая сразу пропала. Он запрыгнул в машину, но совсем увял, услышав, что монах едет к ним на дачу прощаться и возвращается к своим.

– Там же стреляют, – Лука немножко следил за новостями.

– Не надо обо всех судить по себе, – вонзила иголку Надя, видимо, намекнув на его трусость.

– Там я нужнее, – мягко протянул отец Авель.

Надя врубила погромче сборник акафистов, исполняемый юношеским фальцетом, и крестилась охотнее обычного, отрывая руку от руля, возможно, пытаясь произвести впечатление на монаха.

Молитвенный монолог вылетал в окошко, и Лука видел, как поглядывают на них из других машин.

В голову лезли одни штампы. «Опоздал на экзамен жизни», – думал он, вертел эту фразу, менял в ней слова, но штамп никуда не девался, и от этого становилось ещё противнее.

27

Лука рассматривал кухню, словно не был здесь давно.

Над столом висела желтоватая липкая лента, усеянная тёмными пятнами мух разной величины.

Эта лента как-то неотделимо сочеталась с фотографиями мёртвых людей, выставленными вдоль стола.

Гость стоял в окружении обитателей дачи и щёлкал в своём телефоне.

– Разом полыхнул. С одного снаряда. – Он устремил блестящий взгляд на Луку: – Видишь, как горит!

Лука наклонился и увидел на треснутом дисплее коричневое здание без купола с длинной шевелюрой пожара, гибельное сияние в высоких проёмах и совсем рядом, как бы вклеенную в кадр, цветную детскую горку.

– Кроме фундамента, ничего не осталось, – отец Авель перелистнул несколько картинок пожара. – А во какой был! – под золотым куполом высился храм, весь из брёвен. – Я построил, мне и поднимать.

– Как вы? – тихо уточнила мама. – Вы из Горловки? Разве не из Славянска?

Монах чуть помедлил и принялся бережно листать фотки в обратной последовательности:

– Да мы, считай, все – одно село. Владыка благословил, ну я и тянул, как мог. Даже сосну возил волынскую. Без единого гвоздочка сложили.

– Слава Богу, без жертв, – мама испустила вздох.

– Жертвы каждый день, – отец Авель погасил экран. – И в этом приходе тоже. Той же ночью на огороде старуху убило.

– Боже мой! – воскликнула бабушка. – Я вам помогу, у меня отложено.

Отец Андрей снял очки с виноватым видом:

– Отец Авель, ты знаешь, наш приход маленький. Могу пособить с утварью. Иконы, подсвечник, книги…

– Долго, наверное, восстанавливать, – предположила матушка, – тем более когда вокруг такое.

– Ничего, – отец Авель опустил телефон в карман подрясника, – хоть в сарае, а служить надо.

– Правильно! – отец Андрей столкнул кончики дужек. – Вот человек. Никого не боится, кроме Бога. Потому что знает, чтó в жизни самое дорогое. А мы так обленились: иногда сто шагов не можем сделать до храма.

– Намёк понят, – засмеялся Тимоша.

Лука увидел, что взгляды направлены на него.

– Какой намёк?

– Ты что, уже забыл своё обещание? – мама разглядывала его так внимательно, словно собиралась нарисовать. – Сегодня и день такой. Твоя судьба решается.

– Ты сам-то как думаешь: поступил? – бабушка спросила это в третий раз.

– Почём я знаю, – огрызнулся Лука.

– Ты как разговариваешь? – отец взволнованно смочил губы языком: бабушка переживает, и они тоже, он мог бы рассказать, как прошло, какая была тема, они же ему не чужие люди.

Лука на несколько мгновений отключился от папиных слов, внюхиваясь в плотный запах кухни, вытягивая отдельные нити: пахло варёной капустой, самодельным хлебом, чайной заваркой из раковины, с пола в кошачьей миске пованивал рыбий хвост.

Молитвы научили