Лука жалобно махнул рукой, входя в роль жертвы, – они меня никуда не пустят и денег точно не дадут.

– Про деньги ты не думай, у меня есть… А выпускной – он же раз в жизни.

Но Лука был прав и в тот же день, подойдя в комнате к открытому окну, услышал, как бабушку вразумляют возле жасминового куста – мамино раздражённое: «Тема закрыта! Сколько раз тебя просили: не лезь не в своё дело! Ты ведь не знаешь, с кем он там спутался!» – и папино, грозное и глухое: «…мешаться с нечистотами».

Они стояли над мамой, которая, сидя на садовых качелях перед небольшим мольбертом, рисовала натюрморт.

Лука, зная, что происходящее – игра, находил в этом двойном отчаянии, в этой проигранной войне на два фронта, со школой и домом, слабый оттенок наслаждения: он подтверждал свою униженность и порабощённость – прежде всего самому себе.

В эти дни он читал в глазах бабушки сочувственное смущение, пока не дождался опасливой, вполголоса просьбы:

– Может, ты мне расскажешь, что у тебя там с нею.

– Что?

– …из-за которой всё…

– С кем?

– С девочкой той.

– Той? – развязно переспросил он через силу. – Да ничего особенного. Потом расскажу.

Но если бабушка скорбно поджимала губы и поглядывала трагически, и веко её чаще обычного приплясывало, на лицах родителей Лука видел спокойную убеждённость в правоте.

Как ни пытался он не думать о том, о чём думать не хотелось, двадцать третьего июня проснулся с мыслью, что сегодня выпускной.

Он даже представил себя отчаянным Одиссеем: сбежать от Циклопа, у которого неусыпно горит глаз-лампада, шагнуть на вражеский корабль, прямиком на дискотеку – что, не ждали? – и под музыкальные всхлипы и раскаты разбить физиономии Егору, Артёму, всякому, кто трётся возле его узкоглазой Пенелопы, и… обняться с ней на носу теплохода, как в «Титанике».

В тот вечер, когда его одноклассники подрыгивались под Тимати и Джейсона Деруло, Лука устало взбирался по ступенькам заковыристых имён породивших друг друга праведников: Jechonias begat Salathiel; and Salathiel begat Zorobabel…

– Иехония родил Салафииля, Салафииль родил Зоровавеля, – с памятливым наслаждением бормотал папа.

Дойдя до плотника Иосифа, Лука еле слышно сказал, переводя дух:

– Он же Христу не отец.

– Ну да, по плоти не был, – ответил папа невозмутимо.

– А зачем его тогда включили?

Он взглянул на вялые расслабленные черты родителя, перевёл глаза на брата, находя между их лицами несомненное сходство.

Пропуская мимо ушей мягкие слова, заволакивающие разум, Лука внезапно подумал с бредовой убеждённостью: «А может, и я не твой сын?» Он вообразил это так отчётливо, что почти произнёс вслух.

У него вдруг закрутило желудок, но это желание срочно пойти в туалет совпало с другим, нелепым, но сильным, возможно, и ставшим первопричиной.

– Я сейчас, – Лука сбежал по лестнице и, запершись, пристально и неприязненно посмотрел в зеркало на себя.

Похож на них? Или не очень?

Сидя на толчке, он долго листал картинки в телефоне, пока не нашёл нужный кадр.

Фотография паломничества. Белые стены, древний городок на Волге, солнце в глаза, реки не видно, но она близко, и они, обвеваемые свежестью, жмурятся и улыбаются. Родители моложе, будто снят тончайший слой с их теперешних лиц: отец в подряснике, трогательно-лохматый, мама в тёмно-бежевом длинном платье, совсем ещё мелкий, рыжий гном Тимоша в стоптанных кедах и он, Лука, значительный, собранный, неуловимо похожий на Тимошу нынешнего.

Нет, нет, всё-таки родня, признавал он бессмысленно и беспомощно, увеличивая лица и давя из себя жидкое дерьмо.

Когда он мыл руки, мобильник лежал на краю ванной, но смотреть на всё ещё открытую фотографию не хотелось, как на порноснимок, только что утративший смысл.

Лука вернулся наверх. Вместо чтения была переменка, папа загадывал шарады.

– Слюной! – воскликнул Тимоша, и Лука понял, что отец спрашивал про исцеление слепого.

– А чем до этого казались ему люди?

Лука знал ответ, но решил сдержаться. Хотелось сказать, ужасно хотелось, ответ был неочевидным и поэтичным, но в папиных вопросах был какой-то семинаристский уклон. Наверняка папа не оставил планов вместо филфака отправить его учиться на попа.

– Ну же!

– Деревьями… – не вытерпел Лука.

– Молодец! А по воде какого озера ходил Спаситель: Геннисаретского, Галилейского или Тивериадского?

Все задумались, и папа засмеялся:

– Это одно и то же. Ладно, читай дальше, – он смежил веки.

Оказалось, Тимоша зашёл уже далеко:

– And whosoever shall say to his brother, “Raca!” shall be in danger of the council. И тот под угрозой суда, кто скажет брату своему… – он замялся.

– Пустой, – быстро перевёл Лука.

– Тебя не спрашивали, – буркнул братик.

– Кто же скажет брату своему: «ракá», подлежит синедриону, – веско, с оттенком бахвальства воспроизвёл отец, – а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной.

– А что это значит? – спросил Лука, всё ещё стоя в проёме балконной двери. – Если мой брат меня дураком назвал, значит, ему в аду гореть?

Отец распахнул глаза, приподнимаясь на локте, с выжидательной усмешкой:

– Это пусть тебе Тимофей объяснит.

– Ты первый всегда обзываешься, – сказал Тимоша.

– Не, что ты пустой – это я могу иногда упрекнуть.

– Рака, – кивнул отец. – Тоже нехорошо. Нельзя такое говорить.

Тимоша звонко подхватил, сверкая карнавальными глазами:

– Лук-ка – рак-ка-ка…

Он издал первый звук заливистого смеха, но тут же отец, сорвав с головы свитер, замахнулся на него.

– Не смей издеваться над святыней!

Тимошино личико исказила гримаса немедленного плача.

– Ну, ну, – отец уже смял его в объятиях. – Ну, прости, я же это из любви. Мне просто больно, когда ты так… Нельзя оскорблять Бога…

– Я… я… не оскорблял…

– Лука, иди к нам! – позвал отец.

Лука осторожно и неловко обошёл их и сел рядом с отцом, который приобнял его левой рукой, правой вороша волосы мокро и резко заикавшего Тимоши.

– Вот вам поклевать, – на балкон зашла бабушка, держа перед собой белую пиалу, полную клубники. – Ой, что с тобой?

– Ничего, – Тимоша икнул и вытер глаз кулачком.

– Нашу крошку обижать мы не можем позволять, – напел отец Андрей и, смяв двумя пальцами большую, раздвоенную клубничину, вложил Тимоше в сырой ротик, и он, опять икнув, послушно зачавкал.

Отец всегда напевал этот стишок, идя на мировую. Когда Лука был поменьше и отец его наказывал – нет, не ремнём, ремня в семье не водилось, чаще всего вспышкой гнева – и доводил до слёз, он, затем смягчившись, ласковым, насмешливым голосом тянул эту самоделку.

– Давайте дочитаем главу, – показал он на книжицу в сизой коже.

Тимоша зашелестел прозрачными страничками, отыскивая роковое место, и наконец, водя пальчиком под мелкими буквами, вывел хрустальным голоском:

– And whosoever shall