решил послать вперед к колодцу своего товарища и монгола-проводника. Вместе с ними был отправлен Фауст, который уже не мог бежать, а потому я велел монголу взять его к себе на верблюда.

Проводник не переставал уверять, что до воды близко, но когда, отъехав километра 2 от каравана, он указал моему товарищу с вершины холма место колодца, то оказалось, что до него еще добрых 5 километров. Судьба нашего Фауста была решена; с ним начали делаться припадки, а между тем доехать скоро до колодца не было возможности, и до каравана было также неблизко, чтобы взять хотя стакан воды. Тогда мой товарищ остановился подождать нас, а между тем Фауста положили под куст зака, сделав покрышку из седельного войлока. Бедная собака теряла чувства с каждой минутой, наконец завыла, зевнула раза два-три и издохла.

Положив на вьюк труп несчастного Фауста, мы двинулись дальше, не уверенные в том, есть колодец или нет в том месте, на которое указывал проводник, обманувший нас уже несколько раз сряду. Положение наше в это время было действительно страшное. Воды оставалось не больше нескольких стаканов; мы брали в рот по одному глотку, чтобы хотя немного промочить засохший язык; все тело горело как в огне; голова кружилась чуть не до обморока.

Я ухватился за последнее средство. Велел одному казаку взять котелок и вместе с проводником скакать к колодцу.

Быстро скрылись в пыли, наполнявшей воздух, посланные вперед за водой, а мы брели по их следу в томительном ожидании решения своей участи. Наконец через полчаса показался казак, скачущий обратно, но что он вез нам: весть о спасении или о гибели? Пришпорив своих лошадей, которые уже едва волокли ноги, мы поехали навстречу казаку и с радостью, доступной человеку, бывшему на волосок от смерти, но теперь спасенному, услышали, что колодец действительно есть, и получили котелок свежей воды.

Напившись и намочив головы, мы пошли в указанном направлении и вскоре достигли колодца Боро-Сонджи. Это уже было в два часа пополудни; по страшной жаре мы шли девять часов сряду и сделали 36 километров.

Развьючив верблюдов, я отправил казака с монголом за брошенным по дороге вьюком; возле него осталась другая наша монгольская собака, сопутствовавшая нам уже почти два года. Улегшись под брошенным вьюком, она осталась жива и, освежившись привезенной водой, возвратилась к стоянке вместе с посланными людьми.

Несмотря на все истомление, физическое и нравственное, мы были так огорчены смертью Фауста, что ничего не могли есть и почти не спали целую ночь. Утром следующего дня мы выкопали небольшую могилу и похоронили в ней своего верного друга. Отдавая ему последний долг, мы с товарищем плакали, как дети. Фауст был нашим другом в полном смысле слова. Много раз, в тяжелые минуты различных невзгод, мы ласкали его, играли с ним и наполовину забывали свое горе. Почти три года этот верный пес служил нам, и его не сокрушили ни морозы и бури Тибета, ни дожди и снега Ганьсу, ни трудности дальних хождений по целым тысячам километров. Наконец его убил палящий зной Алашаньской пустыни, и как назло всего за два месяца до окончания экспедиции.

Мы избрали прямое направление к северу и, перейдя через западные отроги Хара-Нарин-Ула, вступили в землю уротов, которая небольшим клином вдается между Алашанем и Халхой. Мы прошли через хребет Хурху, который в пройденном нами направлении составляет северную границу наиболее дикой и пустынной части Гоби. К северу от Хурху характер пустыни довольно значительно изменяется: вместо голых сыпучих песков — глинистая почва, засыпанная то мелкой, то более крупной галькой.

Мы усиленными переходами следовали теперь к Урге; уже не месяцами, даже не неделями, а только днями считали мы близость желанной минуты.

Наконец 5 сентября мы явились в Ургу. Не берусь описывать впечатления, когда мы впервые услышали родную речь, увидали родные лица. С жадностью мы расспрашивали о том, что делается в мире, читали полученные письма и, как дети, не знали границ своей радости.

Отдохнув целую неделю в Урге, мы поехали отсюда в Кяхту, куда и прибыли 19 сентября 1873 года.

Путешествие наше кончилось! Его успех превзошел даже те надежды, которые мы имели, переступая в первый раз границу Монголии. Тогда впереди нас лежало будущее, которое нельзя было предугадать; теперь же, мысленно пробегая все пережитое прошлое, все невзгоды трудного странствования, мы невольно удивлялись тому счастью, которое везде сопутствовало нам. Будучи нищими в материальном отношении, мы только рядом постоянных удач обеспечивали успех своего дела. Много раз оно висело на волоске, но счастливая судьба выручала нас и дала возможность совершить посильное исследование наименее известных и наиболее недоступных стран Внутренней Азии.

От Кульджи за Тянь-Шань и на Лобнор

(1876–1877 гг.)

Еще шаг успеха в деле исследования Внутренней Азии: бассейн Лобнора, столь долго и упорно остававшийся в неведении, открылся наконец для науки.

Как предполагалось вначале, исходным пунктом моей экспедиции был город Кульджа. Я прибыл сюда в конце июля 1876 года вместе с двумя спутниками — Повало-Швейковским и Эклоном.

В Семипалатинске к нам присоединились спутники прошлой моей экспедиции в Монголию — казаки Чебаев и Иринчинов, которые пожелали вновь разделить со мной труды и лишения нового путешествия. Кроме того, я взял еще одного казака, переводчика с монгольского языка, и трех казаков в Верном[15].

Караван состоял из двадцати четырех верблюдов и четырех верховых лошадей.

Первоначальный план экспедиции — сходить на Лобнор, исследовать насколько возможно это озеро и его окрестности, затем вернуться в Кульджу, сдать здесь все собранные коллекции и двинуться в Тибет.

Утром 12 августа мы выступили из Кульджи. Путь лежал первоначально вверх, почти по самому берегу реки Или. Ее долина здесь густо заселена таранчами. Красивые, чистые деревни с садами и высокими серебристыми тополями следуют чуть не сплошь одна за другой.

Мы переправились возле устья реки Каш (в 50 километрах от Кульджи) на левый берег Или и направились по-прежнему вверх по ее долине.

Мы переправились через реку Текес, которая, соединившись с рекой Кунгес, дает начало Или, несущей свои мутные воды в озеро Балхаш. За Текесом наш путь лежал все в том же восточном направлении, долиной нижнего Кунгеса, которая не отличается от верхнеилийской. Флора и фауна пройденной от Кульджи равнины очень бедные; вторая половина августа самое плохое время