путешественник вдруг видит на берегу три-четыре лодки, а за ними небольшую, свободную от тростника площадку — это деревня. Жители попрятались и украдкой выглядывают сквозь тростниковые стены своих жилищ.

Выходишь на берег и осмотришься кругом: везде болото, тростник — и больше ничего, клочка нет сухого. Дикие утки и гуси полощутся около самого жилья, а в одной из таких деревень чуть ли не между самыми постройками спокойно рылся в болоте старый кабан.

Идем в самое жилище; это — квадратная загородка из тростника. Он здесь один служит материалом для всей постройки; даже столбы по углам и в средине фасов сделаны из тростника, связанного в снопы. Тростник настлан на земле и служит хотя малой покрышкой болотистой почвы, по крайней мере, сидишь не прямо в грязи. В некоторых жилищах я встречал еще в половине марта зимний лед под тростником на полу. Крыша также настлана тростником, таковы же и стены; посредине жилья выкопана небольшая яма для огня; топливом служит тот же тростник.

Другое растение, столь же важное для обитателей Лобнора и Тарима, — кендырь, кустарник, доставляющий, подобно нашей конопле, волокно. Из него приготовляется пряжа, а из нее холст для одежды и сети для рыбной ловли.

Пища обитателей состоит главным образом из рыбы, свежей — летом, сушеной — зимой; подспорьем к рыбе служат утки; наконец, как лакомство весной — молодые побеги тростника.

Мы провели весь февраль и первые две трети марта на берегу Лобнора. Это была шестая по счету весна, посвященная исследованиям птиц на обширном пространстве Восточной и Средней Азии — от озера Ханка в Уссурийском крае до Лобнора в Восточном Туркестане.

Осмотрев местность, мы поместились на берегу Тарима, как раз возле западного края самого Лобнора, в одном километре от небольшой деревни Абдаллы. Кругом нас по той и другой стороне Тарима раскидывались сплошные болота и озера. Едва отыскалась сухая площадка для нашей стоянки. Зато место для наблюдений за птицами было очень хорошее: всякая вновь появившаяся птица тотчас же могла быть замечена.

Ожидание обильного пролета нас не обмануло. С 8 февраля начался огромный валовой прилет уток, собственно двух пород — шилохвостей и красноносов. Целые дни, с утра до вечера, почти без перерыва неслись стада — все с западо-юго-запада и летели дальше к востоку, вероятно отыскивая талую воду. Достигнув восточного края Лобнора и встретив здесь снова пустыню, прилетные утки поворачивали назад и размещались по многочисленным, еще закованным льдом озеркам и заводям Лобнора. В особенности много скоплялось птицы там, где на грязи растут низкие солянки. Сюда каждый день, особенно с полудня до вечера, собирались такие массы уток, что они, сидя, покрывали, словно грязью, большие площади льда, поднимались с шумом бури, а на лету издали походили на густое облако.

Не десятки, не сотни тысяч, но, вероятно, миллионы птиц явились на Лобнор в течение наиболее сильного прилета, продолжавшегося дней четырнадцать начиная с 8 февраля.

Наблюдение весеннего пролета дало новые доказательства, что пролетные птицы часто летят не по кратчайшему, меридиональному, направлению, а избирают для себя выгодные, хотя и окольные пути: все без исключения стада, являвшиеся на Лобнор, летели с западо-юго-запада, реже — с юго-запада или запада; ни одной птицы не было замечено прямо с юга, от гор Алтын-Таг. Ясное дело, пролетные стада, по крайней мере водяных птиц, не решаются пуститься прямо на север через высокие и холодные тибетские пустыни, но перелетают эту трудную местность там, где она всего ýже.

Вся эта масса перелетных птиц мало придала жизни здешним местам; правда, глаз наблюдателя всюду близ воды видел движение и суету, целый птичий базар, но воздух очень мало оглашался радостными песнями и голосами весны наших стран.

С первыми днями марта, лишь только вскрылись озера, как все пернатые гости Лобнора сразу отхлынули на север; в два-три дня наполовину уменьшилось прежнее обилие уток.

Конец марта и первые две трети апреля мы провели в долине нижнего Тарима, по пути от Лобнора к Тянь-Шаню. 25 апреля мы вернулись в город Курля.

В половине мая, когда мы пришли на Юлдус, растительная жизнь развернулась здесь еще очень мало: не скоро мертвящий холод уступил место благотворному теплу.

В начале июня мы перевалили через хребет Нарат и спустились в верховье реки Цанмы. Здесь сразу изменился характер климата и растительности: появились еловые леса, а по долине и горным склонам густая трава достигала уже полуметра. Дожди выпадали каждый день; черноземная почва была напитана водой, словно губка.

То же обилие влаги встретили мы и в соседней долине Кунгеса. Гербарий наш пополнился значительной добычей.

Покончив здесь со своими исследованиями, мы поспешили в Кульджу; прибыли туда в начале июля, усталые и оборванные, но зато с богатой научной добычей[16].

Третье путешествие в Центральной Азии

Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки

(1879–1880 гг.)

Глава первая

Снаряжение экспедиции в Зайсане

Путь по Джунгарии долиною реки Урунгу

Мое второе путешествие в Центральную Азию закончилось исследованием Лобнора и Западной Джунгарии. Болезнь в результате чрезмерного напряжения сил, различных лишений и неблагоприятных климатических условий заставила меня отказаться от намерения пройти из Кульджи в Тибет через Хами, и в конце 1877 года я возвратился в наш пограничный пост Зайсан. Здесь в течение трех месяцев мое здоровье достаточно восстановилось. Можно было выступать, но неожиданно пришло распоряжение отложить экспедицию ввиду серьезных осложнений в отношениях между Россией и Китаем. Пришлось ждать. Только в начале 1879 года удалось начать работу по организации экспедиции.

Я наметил целью своего путешествия далекий, малоизвестный Тибет и избрал направление из Зайсана через Хами, Сачжоу и Цайдам — по местностям, которые сами по себе представляли высокий научный интерес.

Ближайшими помощниками у меня были Ф. Л. Эклон, сопутствовавший мне на Лобнор, и В. И. Роборовский, впервые отправлявшийся в Азию.

Эклону было поручено заведование всеми коллекциями. Роборовский же рисовал и собирал гербарий. Кроме того, в состав экспедиции входили три солдата и пять казаков. Среди них Дондок Иринчинов, мой неизменный спутник во всех трех путешествиях в Центральной Азии. Еще с нами были препаратор Коломейцев и переводчик с тюркского и китайского языков Абдул Юсупов. Таким образом, экспедиция состояла из тринадцати человек.

В конце февраля 1879 года мы все собрались в посту Зайсан. Продовольственные запасы составляли предмет первостепенной важности.