года для исследования и препарировки птиц, большая часть их находилась в периоде сильной линьки; зато змей и ящериц встречалось очень много, и мы собрали порядочную коллекцию пресмыкающихся.

От реки Цанмы долина Кунгеса делается уже и гораздо плодороднее; вместо прежней тощей растительности волнистая степь покрывается превосходной и разнообразной травой, которая с каждым десятком километров становится выше и гуще. Окрашенные горы принимают более суровые формы, и на них появляются хвойные леса.

После однообразия степей лесные острова и берега Кунгеса производили самое отрадное впечатление, поэтому мы решили пробыть несколько дней в этом благодатном уголке Тянь-Шаня.

В лесах Кунгеса и, вероятно, в других лесных ущельях северного склона Тянь-Шаня обилие фруктовых деревьев, яблонь и абрикосов, дающих вкусные плоды; абрикосы (урюк, как их называют здесь) поспевают в июле, яблоки — в конце августа; величиной они с небольшое куриное яйцо, цветом желтовато-зеленоватые и приятного, кисло-сладкого вкуса. Мы как раз застали на Кунгесе время созревания яблок; они густо покрывали деревья и целыми кучами валялись на земле; на охоте случалось иногда целую сотню шагов идти по яблочному помосту.

Наша охота за зверями на Кунгесе была довольно удачной. Мы добыли для коллекции несколько прекрасных экземпляров, в том числе старого темно-бурого медведя, свойственного Тянь-Шаню.

Невысокий хребет с перевалом в 1800 метров отделяет долину Кунгеса от долины реки Цанмы.

Поднявшись вверх по Кунгесу и далее по реке Цанме до самого ее истока, мы придвинулись к подножию хребта Нарат.

Спустившись с Нарата, мы очутились на плато Юлдус. Это название значит «звезда»; может быть, оно дано вследствие высокого положения плато в горах, а возможно, из-за того, что для кочевников здесь чудесная страна для скотоводства: везде превосходные пастбища, притом летом нет мошек и комаров.

Юлдус — обширная котловина, вытянутая на несколько сот километров с востока к западу. Очень вероятно, эта котловина в давнюю геологическую эпоху была дном внутреннего озера, на это указывает и наносная глинистая почва.

Наше вступление на Юлдус связано с крайне неприятным событием: мой помощник Повало-Швейковский не мог выносить трудностей пути, захворал и не поправлялся. Пришлось его отправить домой. К счастью, другой мой спутник, Эклон, оказался усердным и энергичным юношей; при некоторой практике он вскоре сделался для меня прекрасным помощником.

Мы провели на Юлдусе около двадцати дней, занимаясь главным образом охотой на зверей — архаров, горных козлов, или тяков, и маралов (оленей огромных размеров).

Отсюда мы отправились в долину Хайду-Гола через южный склон Тянь-Шаня.

На Хайду-Голе мы остановились на урочище Хара-Мото, где встретили первых жителей — тургоутов. Они приняли нас радушно. Между тем быстро разнесся слух о прибытии русских и всполошил все ближайшее мусульманское население: уверяли, что идет русское войско, что на Хайду-Голе появился уже передовой отряд.

На третий день к нам явилось шесть человек мусульман, посланных правителем города Курля узнать о цели нашего прихода. Я объяснил, что иду на Лобнор и что про наше путешествие известно Якуб-беку, правителю Восточного Туркестана.

Мы простояли неделю на Хара-Мото и получили, наконец, разрешение идти в город Курля. В три дня мы прошли расстояние в 65 километров от Хара-Мото до Курли; дорогой на каждой станции нам приводили барана и приносили фруктов.

Только мы пришли в Курлю, к нам был приставлен караул под предлогом охраны, в сущности, для того, чтобы не допускать к нам никого из местных жителей.

4 ноября мы выступили из Курли в направлении к Лобнору. За нами следовал конвой, посланный Якуб-беком. Полицейский надзор за нами был самый строгий.

Чтобы попасть на Лобнор, мы должны были первоначально идти на юг, в долину Тарима, на расстоянии 90 километров от Курли. Местность здесь представляет собою волнистую равнину, покрытую галькой или гравием, совсем лишенную растительности. Такая кайма (шириной 20–25 километров) сопровождает подножие невысокого, безводного и бесплодного хребта Курун-Таг. Он составляет последний отрог Тянь-Шаня перед Лобнорской пустыней. Эта пустыня — самая дикая и бесплодная из всех виденных мной в Азии, хуже даже Алашаньской…

Там, где мы вышли на Тарим, он является значительной рекой, метров 100–120 ширины, при глубине не менее 6 метров; вода довольно светлая, течение очень быстрое. Река идет одним руслом и достигает здесь самого высокого поднятия к северу. В дальнейшем течении Тарим стремится к юго-востоку, а затем почти прямо к югу.

В нижнем течении Тарим не имеет значительных рукавов. По берегам, справа и слева, рассыпались болота и озера; они всего чаще сделаны местными жителями для рыбной ловли и пастьбы скота.

Тростник доставляет скоту единственный корм в этой злополучной стране. Стоит только прокопать берег, как вода хлынет из реки и затопит более или менее обширное пространство. Сюда вместе с водой заходит рыба, а через несколько времени здесь начинает расти тростник; затем спускная канава засыпается, озеро мелеет, бывшая там рыба вылавливается, а на обсохших местах пасутся бараны.

По берегу самого Тарима, его притоков и рукавов растительность чрезвычайно бедная; здесь прежде всего леса тогрука. Трудно себе представить что-либо безотраднее этих лесов; почва совершенно оголена и только осенью усыпана опавшими листьями, высохшими, словно сухарь, в здешней страшно сухой атмосфере. Всюду хлам, валежник, сухой, ломающийся под ногами тростник и соленая пыль, обдающая путника с каждой встречной ветки. Иногда попадаются целые площади иссохших тогруковых деревьев с обломанными сучьями, с опавшей корой. Эти мертвецы здесь не гниют, но мало-помалу разваливаются слоями и заносятся пылью.

Соседняя пустыня еще безотраднее. Однообразие пейзажа достигает здесь крайней степени; всюду неоглядная равнина, покрытая, словно громадными кочками, глинистыми буграми, на которых растет тамариск. Тропинка вьется между этими буграми, и ничего не видно по сторонам; даже далекие горы чуть-чуть синеют в воздухе, наполненном пылью, как туманом. Нет ни птички, ни зверя.

На нижнем течении Тарима начинают встречаться обитатели — каракульцы, с бледным цветом лица, впалой грудью, вообще несильного сложения; их жилища сделаны из тростника.

Первоначально вбиваются в землю по углам и в средине фасов неотесанные столбы тогрука, поверх них кладут связанные бревна и жерди на потолке. Затем бока обставляются тростником, кое-как связанным; тростником же настилается потолок, где делается небольшое квадратное отверстие для выхода дыма. В средине комнаты располагается очаг; возле стен на полу, на войлоках или чаще на тростнике, спят хозяин в его семья. Для женщин иногда устраиваются особые отделения. Одежда состоит из армяка и панталон; под армяк надевается длинная рубашка; зимой носится баранья шуба. Женщины носят короткий халат вроде