отрядил двух солдат вверх на гору для осмотра местности; сами мы шли по-прежнему кучей впереди верблюдов и держали ружья наготове. К крайнему удивлению, в ущелье никого не оказалось, хотя видно было место, где только что ночевали еграи, караулившие важный для них пункт. Вероятно, защитники ущелья увидали, как далеко бьют наши ружья, и убрались подобру-поздорову, пока мы стреляли в конные партии. Задняя партия также исчезла неизвестно куда. Две другие, разогнанные нашими выстрелами, собрались, возможно, вместе с защитниками ущелий на вершине горы и оттуда, вероятно, глазами грифов провожали наш караван.

Мы миновали короткое ущелье и вышли на широкую равнину, где со своими скорострелками могли считать себя почти в безопасности.

На пятый день от перевала через Танла мы спустились до 4400 метров высоты над уровнем моря и вышли на реку Санчу. Здесь мы встретили впервые кочевья тибетцев. Их черные палатки виднелись врассыпную здесь и там по долине. Между ними паслись многочисленные стада яков и баранов.

На втором переходе от Санчу нас встретили трое монголов. Один из них, Дадай, оказался старинным знакомцем из Цайдама. Монголы принесли нам нерадостные вести: тибетцы решили не пускать нас к себе. Еще задолго до нашего прибытия разнесся нелепый слух, что мы идем с тем, чтобы похитить владыку Тибета, далай-ламу.

В сопровождении монголов мы сделали переход и уже перед остановкой встретили тибетских чиновников с их конвоем.

Посланцы держали себя вежливо и вошли в юрту только по приглашению. Они обратились к нам с расспросами, кто мы такие и зачем идем в Тибет.

Я объяснил, что все мы русские и идем в Тибет посмотреть эту неизвестную для нас страну, узнать, какие живут в ней люди, какие водятся звери и птицы, какая здесь растительность, — словом, цель наша исключительно научная.

Тибетцы ответили на это, что русские никогда еще не были в Лхасе и что тибетское правительство решило не пускать нас дальше.

Я показал свой пекинский паспорт, заявил, что самовольно мы никогда не пошли бы в Тибет, что не пускать нас дальше никто не имеет права, что мы ни за что не вернемся без окончательного разъяснения дела.

Тогда чиновники попросили нас обождать на этом месте до получения ответа из Лхасы. Нас уверяли, что ответ будет получен через двенадцать дней.

Я согласился на это условие, как наиболее подходящее в данном случае. Тибетцы записали наши фамилии и число казаков, а также откуда выдан паспорт, и поспешно уехали в Напчу.

Через день после отъезда чиновников к нам прибыли пять тибетских солдат из Напчу и просили перенести нашу стоянку на другое, более удобное место. Мы охотно согласились, продвинулись пять километров по дороге, которая вела в Напчу. Невольная остановка эта отчасти была нам кстати и, во всяком случае, неизбежна. И мы, и все наши животные очень устали, особенно после того, как тринадцать суток, от самой Мурусу, шли без дневок. Двое из нас простудились, а один, Телешов, даже потерял голос и почти не мог говорить больше месяца.

Глава одиннадцатая

Остановка близ горы Бумзá

Гора Бумзá приобрела неожиданную известность, сделавшись крайним южным пунктом нашего путешествия по Тибету.

В окрестностях нашей стоянки везде кочевали тибетцы, с которыми мы теперь и познакомились.

По наружному виду тибетцы, которых мы видели, много походили на своих сородичей — тангутов. В общем и те и другие не похожи ни на монголов, ни на китайцев, но отчасти напоминают наших цыган. Рост мужчин средний, лишь изредка высокий, грудь впалая, сложение вообще несильное, цвет кожи темно-смуглый или даже светло-кофейный. Череп у них продолговатый, сжатый с боков, поэтому лицо вытянутое. Усы и борода растут плохо, да притом еще обыкновенно выдергиваются. Волосы на голове черные, длинные, сбитые клочковатыми прядями. Волосы никогда не стригутся, не бреются, не чешутся и в беспорядке падают на плечи, сзади же иногда заплетаются в косу. Коса обыкновенно надставляется шелковыми нитями и украшается костяными кольцами, красными кораллами, бирюзой или медными и костяными бляхами. Нередко тибетцы носят в левом ухе серебряные, иногда очень большие серьги, на пальцы надевают серебряные перстни.

Зимняя одежда тибетцев, мужчин и женщин, — длинная баранья шуба. Шуба подпоясывается так, что образует на пояснице мешок. Правый рукав у мужчин обыкновенно спущен, и рука остается голой, иногда даже в холод. Рубашек и панталон не носят, вместо последних иногда надевают овчинные наколенники. Сапоги шьются из грубой шерстяной материи.

Жилище тибетца — черная палатка, сделанная из грубой, сотканной из волос яка материи. Форма палатки почти квадратная, вышина — в большой рост человека. Вверху сделано продольное отверстие для света и выхода дыма. На земле под этой щелью устроен квадратный глиняный очаг. Здесь днем, по крайней мере зимой, постоянно горит аргал. Здесь же в плоском железном котле варится чай и еда. Возле очага разостланы для сиденья бараньи, иногда волчьи шкуры; на них, вероятно, и спят ночью.

Главная пища тибетцев — баранье мясо или реже мясо яков. Его они едят довольно часто сырым.

Исключительное занятие этих тибетцев — скотоводство. Из скота больше всего содержатся яки и бараны, в меньшем числе лошади и козы.

Родившись и выросши на громадной высоте над уровнем моря, тибетские лошади не чувствуют усталости в здешнем разреженном воздухе и с седоком на спине быстро взбираются даже по крутым горам.

К такому лазанью вполне приспособлены ступовидные, не знающие подков копыта лошадей.

Вообще скотоводство у тибетцев идет очень хорошо, чему трудно даже поверить, зная скудость здешних пастбищ и неблагоприятный климат. Но в Тибете, как и во всех пустынях Центральной Азии, существуют три великих блага для скота: обилие соли в почве, отсутствие летом кусающих насекомых и простор выгонов, по которым животные гуляют круглый год, не зная неволи наших стран.

Для загона скота, в особенности баранов, тибетские пастухи употребляют кожаные пращи, которыми очень ловко бросают небольшие камни.

Из всех кочевников, виденных мною в Азии, тибетцы в нравственном отношении были худшими. Чуждые гостеприимства и добродушия, столь присущего монголам, обитатели Северного Тибета, несмотря на свой пастушеский быт, могут поспорить относительно хитрости, жадности к деньгам, плутовства и лицемерия с опытными проходимцами любого европейского города.

Любопытство и словоохотливость составляют также весьма заметные черты в характере описываемого народа. Однако тибетцы в общем энергичнее монголов.

На бивуаке близ горы Бумзá нам суждено было провести восемнадцать суток в тревожном ожидании ответа из Лхасы. От этого ответа зависела участь нашего дальнейшего путешествия. Если нам откажут, я решил тотчас