береговой долине Желтой реки; затем долина сузилась, а река стала подходить отвесными обрывами и песками. Пришлось тащиться по этим пескам; ноги вьючных мулов глубоко вязли в сыпучей почве; наконец, еще через 20 километров и это кончилось: отвесные обрывы берега, а выше их горы сыпучего песка совсем преградили нам путь. С большим трудом разыскали мы подъем на плато и взобрались туда с вьючными мулами.

Нам предстоял теперь большой безводный переход, но воды взять с собою мы не могли: вьючные мулы и без того едва взобрались вверх по сыпучему песку. Между тем, выйдя на торный путь вдоль крутого гребня к Желтой реке, мы заметили внизу зеленеющие кучки тополей. Они обозначали присутствие ключевой воды, которую необходимо было добыть во что бы то ни стало. Поэтому, лишь только встретили ключ поближе других, мы решили действовать: развьючили мулов и оставили при багаже двух казаков, а сами спустились с мулами и лошадьми вниз, на замеченный ключ. Вода оказалась прелестной, место — тенистым, прохладным. Мы напоили своих животных, напились сами чаю, а затем, завьючив немного воды, опять поднялись к своему багажу и успели пройти километров десять.

Переночевали в безводном, но обильном хорошим подножным кормом месте и с восходом солнца двинулись дальше.

На другой день по прибытии на реку Бага-Горги к нашему стойбищу подъехал верховой туземец, что-то прокричал нашему вожаку и скрылся. Пока его слова переводили с тангутского языка на монгольский, а с монгольского на русский, незнакомец уже скрылся. Оказалось, что это был посланец от хара-тангутов; он объявил, что все мы будем вскоре убиты.

Пришлось быть настороже и перейти на военное положение. Устроен был строгий ночной караул, куда посменно становились солдаты и казаки, а все остальные люди спали с оружием. Днем мулов и лошадей мы пасли не дальше выстрела из винтовки от своего бивуака; на охоту ходили с револьверами на поясе. Половина наличного числа людей должна была находиться дома, на стойбище. Вся эта гроза разрешилась ничем: тангуты на нас не нападали, а мы продолжали по-прежнему заниматься своим делом.

Проводник знал дорогу только до Бага-Горги, а отсюда опять пришлось начать разъезды, в надежде хотя ощупью пробраться на истоки Хуанхэ.

Мы достаточно обшарили леса на Бага-Горги и перекочевали отсюда километров на десять южнее.

Через шесть дней мы подошли к реке Уму.

Отсюда снова были посланы разъезды; казаки ездили километров за 40 или больше вверх по Желтой реке, но пройти здесь с вьючными мулами и вообще с караваном оказалось невозможным: глубокие ущелья, громадные скалы, всюду бескормица.

На Хуанхэ мы провели четыре дня, тщетно разыскивая переправу через реку: брода нигде не оказалось; необходимо было выстроить плот, но для него, помимо большой потери времени и труда, не было достаточно материалов. Сама местность на противоположном берегу не обещала ничего хорошего для нас: вся она была изрезана ущельями, а с юга по-прежнему загромождена высокими горами.

Таким образом, дальнейший путь в прежнем направлении был невозможен; все другие пути, без проводника, при крайней усталости наших мулов, были очень рискованны.

Пришлось с горестью отказаться от заманчивого выполнения намеченной цели и посвятить наступившее лето исследованию окрестностей оазиса Гуй-Дуй, озера Кукунор и восточной части Нань-Шаня.

В этих местах мы нашли богатую естественно-историческую, особенно ботаническую, добычу, которая хотя отчасти вознаградила нас за неудачную попытку попасть на истоки Хуанхэ.

Мы решили вернуться от устья реки Чурмын в Балекун-Гоми. 11 мая завьючили своих мулов и двинулись в обратный путь. Побывали в оазисе Гуй-Дуй, к югу от Желтой реки, собирали здесь растения для коллекций, предпринимали охотничьи экскурсии.

23 июня выбрались из глубоких ущелий Хуанхэ и взошли на Кукунорское плато. Этим подъемом закончилось наше трехмесячное исследование бассейна верхней Хуанхэ — тех местностей северо-восточного угла тибетского бассейна, которые прилегают к собственно Китаю.

Глава пятнадцатая

Летнее посещение Кукунора

Вторичное обследование восточного Нань-Шаня (гор Ганьсу)

В конце июня мы были уже на берегу Кукунора.

На этот раз мы обнаружили здесь огромное количество дичи и успешно охотились на горных гусей и на других птиц.

На устье реки Балем мы завершили съемку Кукунора. Неснятой осталась только часть береговой полосы на протяжении 25 километров, от теперешней нашей стоянки до устья реки Уланхошун, где заканчивалась съемка 1873 года.

Нужно было решить вопрос, каким путем возвращаться домой: тем ли, каким мы теперь сюда пришли (через Сачжоу, Хами и по Джунгарии в Зайсан), или выбрать направление через Алашань на Ургу, по которому мы возвращались с Кукунора в 1873 году. Первый путь был сравнительно легче и притом представлял возможность сделать повторительные наблюдения. Но и при направлении через Алашань, а затем среднюю Гоби мы также дополняли свои прежние здесь исследования. Для того и другого возвратного пути необходимы были верблюды. При следовании на Сачжоу и Хами верблюды нашлись бы только в цайдамском Сыртане, но неизвестно, продали бы нам их там или нет.

Со своими мулами и тремя уцелевшими верблюдами мы могли бы дойти до Алашаня и там, наверное, достать верблюдов.

Таким образом, шансы расчета сильно склонялись на сторону алашаньского пути, и он был избран окончательно.

7 июля мы совсем распрощались с Кукунором. Восемь дней употребили на переход от устья Балема до кумирни Чейбсена, которая в 1872–1873 годах служила базисом наших исследований в провинции Ганьсу.

Все здесь живо помнилось, несмотря на то что минуло более семи лет после нашего пребывания в этих местах. Нашлись старые знакомые. Все они с непритворным радушием, даже большою радостью встречали теперь нас.

Новостью в Чейбсене было несколько водяных молелен — хурд, устроенных на ближайшей речке. Эти молельни, весьма обыкновенные в Тибете, состоят из большого железного цилиндра, укрепленного на деревянном столбе около метра вышиною. Столб утвержден вертикально в обыкновенном мельничном колесе небольших размеров, положенном горизонтально. Струя воды, направленная на колесо, приводит его в быстрое вращательное движение, которое при помощи столба сообщается и железному цилиндру. Последний снаружи выкрашен почти всегда в красный цвет и испещрен какими-то надписями, вероятно священными.

Внутрь цилиндра кладутся верующими написанные на листочках бумаги или на тряпках молитвы, которые, находясь без перерыва в движении, тем самым как бы постоянно взывают к богу.

Подобная машина в верхней своей части помещается в деревянном ящике, поддерживаемом на углах четырьмя столбиками. Один из боков этого ящика делается решетчатым, три остальные сплошь забираются досками; сверху устраивается крыша,