– Не зря, ваше гениальное величество! – протараторила домовая.

– Так ты ж совсем бесполезная, – махнул рукой Кощей.

– Совсем полезная! – затрясла клетчатым бантиком Тихоня. – Я очень, очень полезная, ваше добрейшее злодейшество. Как наливное яблочко, полезная. Как путеводный клубочек, нужная. Как живая вода, необходимая. Как… Как я могу вам угодить, ваше величайшее мудрейшество? Придумайте мне задание, а я его выполню, а? Хотите, водички принесу?

– Не хочу.

Тихоня потупилась, помяла край зелёной юбочки, обернулась на заскрипевшую от сквозняка перекошенную дверь в Кощееву темницу.

– А за чем сбегать, величество? – с надеждой заглянула она в глаза властелину сказочного зла.

– Ну, даже не знаю. Не знаю я, что и придумать. Давай за иглой, может? Пока я не придумал тебя выгнать отсюда.

– Вот уж придумали! Придумали тоже. Сбегаю сейчас за вашей иглой, отчего ж не сбегать? Всё, побежала! Я скоро!

– Да погоди ты, лохматая, – окликнул её Кощей. – Скажи ещё: что на ужин?

– Свежайший традиционный русский суп паучольник. А также пюре из репы и салат из реповой ботвы.

– Вчера итальянский паучачо ели. Позавчера сборную паучанку. Позапозавчера паучошкой давился. Сколько можно-то?! А репу где взяла?

– А у медведя из соседней сказки. Тот её у мужика отобрал. А тот её на ярмарку вёз. Мужик остался с вершками, медведь – с корешками.

– А ты их всех оставила с носом? – обрадовался Кощей.

Тихоня кивнула и робко улыбнулась.

– Молодец! Хороший навык для нашего дела. Тренируй дальше.

– Тогда наливаю супчик из паучков?! – обрадовалась Тихоня, присела в книксене и попрыгала к котелку с паучольником.

Злодей поморщился, глядя на выплюхивающиеся из половника паучьи шарики.

– Сразу второе давай.

– Не дам! – погрозила пальчиком Тихоня. – Вы очень слабы, ваше злобное гурманшество. А это чистый белок. Хотите – могу ещё мушек поджарить. Я с утра наловила.

– Поймаю тебя и поджарю когда-нибудь, – огрызнулся Кощей и зачерпнул большую деревянную ложку супа, приговаривая: – Ничего-ничего, верну власть – поем всласть. Ничего-ничего. Время придёт.

– Время пришло! – воинственно пискнул паучок, помахал лапкой и выпрыгнул из ложки с супом.

А следом за ним из миски повыскакивали остальные и понеслись в разные стороны, оставляя на столе мокрые зелёные дорожки свежайшего паучольника.

– Вошкина ты ножка! – сплюнул Кощей, наблюдая за разбегающимся паучольником. – Тихо! Иди-ка сюда!

Тихоня тут же подбежала, вытянулась, встала на цыпочки, приложила половник к взъерошенной чёлке и приготовилась слушать указания.

– Давай иди отсюда в мир людей! Веник бери, пользуйся. А где он рассыплется – там и моя игла. Поняла?!

– Нет, – честно ответила Тихоня.

– Чего ты не поняла?

– Почему веник рассыплется там, где твоя игла, ваше изобретательное злодейшество?

– А я знаю? – задумался Кощей. – Не задавай глупых вопросов. Тогда не получишь глупых ответов. Так запрограммировано, ясно тебе?

– Нет. А почему так запрограммировано? – не сдавалась Тихоня.

– Да я-то откуда знаю?! – взревел Кощей. – Я поем сегодня репы спокойно или как?

– Ну, просто как это работает?

– Слушай, как мне тебя выгнать отсюда? – устало вздохнул Кощей. – Ну чтобы ты поняла наконец.

– Не надо меня выгонять! – засуетилась Тихоня, закрутилась, засеменила вокруг своего повелителя: – Уже бегу! Всё поняла! Что ж тут непонятного? Где рассыплется – там и игла. Где игла – там и смерть Кощеева. Ой! Что я такое говорю? Где смерть Кощеева – там и гибель Тихонина. Куда ж я без дома-то? Я ж домовая всё-таки. Принесу иглу, обессмерчу властелина. Авось не выгонит.

– Всё ясно? – уточнил Кощей, торжественно вручая Тихоне веник.

– Что ж тут неясного-то, – закивала Тихоня. – Авось не выгонишь. Если будет откуда выгонять. Но я для этого всё сделаю, всё. Всё, побежала я!

– Тихо! Голова пухнет!

– Давай височки помажу? Пиявочной мазью с поганочным экстрактом! А есть ещё с вытяжкой из болотной гнили и ужовым ядом!

– С ужовым ядом? – прищурился Кощей. – Иди ты со своей гомеопатией к людям, пожалуйста. Давай догоняй!

Кощей топнул со всей оставшейся силы, хлопнул в ладоши, чихнул в знак согласия. Веник взвился и понёсся прочь из темницы. Тихоня, спотыкаясь и падая, собирая по дороге свои слетевшие лапти, кинулась следом. Так они и бежали до самого заповедного озера, по песчаным берегам которого росли высокие голубые ели и вековые сосны, а отражались высотки с тонкими шпилями, золотые статуи в развевающихся платьях и множество тонких ярких радуг.

Веник долетел до берега, немного полевитировал в нерешительности, но вскоре рванул вперёд и нырнул в глубину. Тихоня зажмурилась и тоже шагнула в воду. Прошлёпала по воде несколько шагов. Но глубже так и не стало. Дошла почти до середины. Не сбавляя шага, пробубнила себе под нос:

– Странное дело. Сломалась, что ли, лужа эта чёрная?

В тот же миг домовая булькнула под воду, будто Емеля, слезший с печи рассмотреть под толщей прозрачного льда волшебную щуку да тут же по неосторожности угодивший обоими валенками в полынью.

Спустя мгновение Тихоня вынырнула возле золотых статуй и, по-собачьи подгребая, залюбовалась сказочной красотой парка.

– Лепота какая иноземная! – ахала она, вертя мокрой лохматой головой, пока не встретилась взглядом с детьми.

Те перегнулись через бортик и рассматривали Тихоню, раскрыв рты. Тихоня тоже раскрыла рот, чуть не захлебнулась и всплыла кверху кукольным носиком, глядя в облака.

Дети закричали и разбежались кто куда. А Тихоня ожила, добарахталась до бортика, выпрыгнула из фонтана и бросилась догонять веник. На них с веником совсем не обращали внимания ни спешащие по своим делам прохожие, ни гудящие и воющие сиренами машины, ни рычащие, словно разозлившиеся на весь белый свет, мотоциклы, под один из которых Тихоня тут же чуть не угодила, перебегая дорогу на непонятно какой свет. Потому что светофоры в сказочном лесу не росли, а светлячки по ночам мигали лишь одним светом, и не на сказочной дороге, где изредка проносились колесницы да упряжки, телеги да тарантайки, а в безопасной для каждого маленького существа лесной траве-мураве.

– Железный конь… – Тихоня проводила мотоцикл испуганным взглядом и закусила губу. – О! Обычный конь, – услышала она знакомое цоканье лошадки, везущей расписную карету.

Из кареты доносились незнакомые заклинания на неведомом доселе Тихоне щебечущем языке:

– Кинчанаё! Мосыкыба сылатокылапаия!

Полюбовавшись царской каретой и на всякий случай трижды поклонившись ей вслед, Тихоня рванула через дорогу, проворно огибая норовящие раздавить всякого маленького и нерасторопного туфли, кроссовки и ботинки. Ноги мелькали перед Тихоней, рядом и позади, словно ловушка в замке бессмертного и вероломного властелина, почуявшего, что в его каменные покои по ошибке и рассеянности забрёл кто-то добрый и беспомощный. Тот, кому уже нипочём не выбраться живым.

Тихоня бежала и думала, что всё-таки хорошо быть прислугой величества, потому что, пока исполняешь его приказы, волей-неволей научишься уворачиваться от чего угодно. И никакие ловушки, капканы и