пальцем ноги, подцепил – раздался чпок, и вода, словно того и ждала, побежала, закручиваясь в воронку.

Лука вздохнул и принялся стричь ногти, сгорбившись в мокрой ванне с оползнями пены на краях.

Он поднял взгляд кверху: ржавый изгиб трубы, прикрытый паутиной, – соблазняющее и ненавистное напоминание о грехе.

4

Лука с детства знал: самое важное в жизни – исповедь.

Когда Тимоша ещё не родился, крёстная Инна, убиравшаяся в квартире, под вечер садилась на кухне и красивым вьющимся почерком своим любимым сиреневым (она покупала ручки только этого цвета) заполняла тетрадные листки. Если Лука спрашивал о чем-то, она истомлённо молила:

– Лапусенька, не мешай, ты же видишь: я готовлюсь к исповеди!

Она шла с этими листами в кабинет к отцу, откуда минут через сорок выбегала в беспамятстве и запиралась в ванной, где громко сморкалась в воду.

Прихожане, которым становилось невмоготу, просились в гости. Особо близким духовным чадам посоветоваться о чём-то серьёзном и решающем, покаяться в чём-то гнетущем, испросить наставлений хотелось, конечно, на дому. Иногда такой разговор затягивался на часы – маленький Лука катал по двору коляску с Тимошей, а чуть поодаль бродил их отец, приглушённо переговариваясь со спутником или спутницей.

Одно из первых воспоминаний Луки: к ним пришла исповедоваться пара, они заходили по очереди, а потом женщина, вся распаренно зарозовевшая, звонко выпалила ему:

– Ты не представляешь, какое это счастье – покаяние! Такое очищение невероятное!

Лука испытал детскую зависть. Если и бывает белая зависть, это была она – зависть к исповеди.

Лука, сколько себя помнил, упрашивал о покаянии. Дома отвечали, что оно положено с семи лет.

– Но я же шалю всё время! Вы же меня ругаете!

Родители оставались непреклонны.

Летом на даче, увидев с крыльца, как он, просунув руку между досок забора, роется в соседском малиннике, отец возмутился: «Что ты там делаешь? Чужое берёшь? Это же грех!» – «Грех… – подхватил мальчик обрадованно. – Значит, на исповедь надо». Ему тогда исполнилось шесть, а ждать, как оказалось, пришлось недолго: он ехал с дачи с папой, за рулём сидела Зина… Да, тогда была не Надя, а Зина, тоже целомудренная железная курносая блондинка, но не миниатюрная, а полная, щекастая. В тот сентябрьский день Лука (это запомнилось ясно – предисловие к грозе) купался в солнечном свете, превращавшем его тёмно-русые волосы в золотистые, отражаясь в стекле и сладко закисая, как листва в подсыхающих лужицах. Он рассеянно болтал с заднего сиденья. Они уже подъезжали к дому, когда он простодушно поведал: его достал дачный хулиган Сашка Кузмак: «А Воскресение и Вознесение – это одно и то же?» – «Нет». – «А в чём разница?» – «А ты не знаешь?» – «Это у тебя отец – поп, мне почём знать». Лука хотел позабавить всех этим курьёзом. Отец блаженно полудремал, но над рулём взвилась Зина. Она ликующим коршуном ринулась на добычу: «И ты ему не объяснил?». «Всё равно не поймёт», – засмеялся Лука. «Батюшка, вы слышите!» – и она даже раздражённо забибикала кому-то. Отец сурово обернулся. Лука, кляня себя за болтливость, попробовал оправдаться, залепетал, что он не это имел в виду, но никто не собирался выпускать жертву. «Он тебя спросил о Христе, – папа уже включился с наставлением, – а ты, христианин, его отверг. Не только этого мальчика, но и самого Христа!» Яркий день заслонила печаль. В Москве они подняли Луку наверх, в квартиру, с порога благовествуя его вину, и стоило маме, встретившей их с грудным Тимошей на руках, что-то робко заметить, распалились ещё пуще, и она приняла их сторону. Все собрались в комнате отца, где тот накинул поверх рясы епитрахиль. Мать и мачеха чинно вышли, дабы не мешать. Сын остался с отцом… Лука кивал, почти не слыша, склонял голову под душистой и тёплой епитрахилью, целовал холодный крест, кожаное Евангелие, суховатую руку. «К вам уже можно? – заглянула в комнату мама и возбуждённо позвала: – Зина!» Неспешно пришла врагиня и поздравила его с исповедью, а отец, уже смягчённо, принялся за домашнюю проповедь: «Будь верен всегда Христу, он кровь за тебя пролил. Недаром сказано: кто меня постыдится, того и я…» Лука жалко вымучил улыбку.

Отец проводил немало времени за чтением исповедей, выгружая улов из карманов подрясника. Лука следил за его лицом при чтении. Оно было смурым, как пруд, над которым плывут облака, по-разному густые. Иногда лицо совсем мрачнело, а губы стыдливо и строго шевелились, очевидно, это были особо дурные грехи-тучи, а иногда вся исповедь проскальзывала, как невинное прозрачное облачко.

Дочитав, отец благословлял бумагу, шептал священные слова и тотчас озарялся внутренним солнцем. Продолжая светиться, он спокойно убеждался: она сложена так, что буквы остались внутри, и привычным аккуратным, но мужественным движением надрывал её. И приступал к следующей, опять погружаясь в облака. Облачность грехов и солнечность их прощения заставляли его поразительно меняться в лице – всего за минуту, если исповедь была краткой.

Надорванные исповеди мама сжигала в сковородке. Зола окрашивала унитаз и плохо отмывалась.

И именно из-за исповеди Лука завяз во грехе…

Он испытывал постоянное чувство вины от того, что обожал смотреть всякую жесть вроде нападения аллигатора на туристов во Флориде или «топ-10 кровавых катастроф». И всё же в таком каяться было нетрудно. «Страшное смотрю, крокодилы-бегемоты», – говорил он, вышучивая грех и склоняя повинную голову. Однако долгое время презирал и обходил стороной «неприличие», и когда натыкался на сиськи, которыми с интернет-баннера трясла белозубая моделька, иронично и надменно морщился с видом старшего, осуждающего шаловливую малышню.

Зато одноклассники с ржанием неслись поверх барьеров – вовсю смотрели порноролики, посылали друг другу свои голые фотки, вбивали безграмотные запросы с самыми похабными словами в поисковик и находили в обилии что угодно.

Но, несмотря на рассудительную сдержанность, Лука переживал перемены.

Сначала у него отвердели соски, как будто туда вставили по монете. Он пожаловался маме, и она, осмотрев его, невозмутимо заключила: «Ничего, так бывает, скоро пройдёт, у тебя переходный возраст». Она была права: кругляши размякли, но последовало другое.

Лука на всю жизнь запомнил тот трёхминутный ролик из чата их класса, присланный под вечер Борей Гриценко.

«Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит».

Лука всегда игнорил Борины отравленные посылочки, сыпавшиеся спамом семь раз на дню, и часто отправлял ему в ответ гневную рожицу… А тут, может, потому что валялся в ванне и в застывшей невнятной наготе ролика померещилось что-то мистически-неслучайное, поддавшись безотчётному секундному любопытству, надавил подушечкой указательного.