какие-то секунды, и Степан потащил дымящее кадило к дьякону, а тот передал его главному гостю.

Архиерей закадил во все стороны, звеня бубенцами и заволакивая алтарь густым клубящимся серебром.

– Исполаете деспота! – загремел грозовой раскат хора.

Лука слушал и смотрел, не видя и не слыша, погрузившись в поток случайных мыслей.

Он привык путешествовать внутри себя во время долгих служб.

Он понимал, что грешит, но утешался тем, что грех нестыдный и нестрашный, исповедовать который легко: «праздные помыслы на службе». Гораздо страшнее тот главный и тайный, справиться с которым не хватало сил. Тот, который делал бессмысленной эту службу и венчавшее её причастие.

– Дикирий! Трикирий! Быстрее! Быстрее! – пронеслось по алтарю.

Пришло время чтения Евангелия, и сыновьям настоятеля по блату было доверено охранять огнями Слово Божье.

Выйдя из разных дверей, Лука и Тимоша со свечами над головами приблизились по солее к амвону, где на подставке аналоя перед дьяконом лежала распахнутая книга, окованная золотой медью.

Лука стоял в профиль к народу, стараясь не шевелиться, не раскачивать свечи и даже лицо держать неподвижным, хотя и скашивал глаза на книгу и поглядывал на брата, который тоже прикидывался истуканчиком.

Воск падал сверху и лизал руки. Сначала это горячо и больно, затем даже приятно: щекотная корочка. Бывало, от неосторожного качка воск лился на голову и мама потом его выстригала.

Лука смотрел на церковнославянские узоры на больших страницах, пока раскатистый голос вытягивал фразы высокими заоблачными пиками, чередуя с крутыми обрывами пауз.

Отрывок, который читал дьякон, начинался в книге киноварью – алой, длинной, красиво нарисованной буквой.

– И вшед к ней ангел рече: радуйся, благодатная… – возглашал он, раздуваемый своим сочным голосом, и ноздри его трепетали, и колыхалось пламя слева и справа. – Рече же Мариамь ко ангелу: како будет сие, идеже мужа не знаю? – дьякон при всей торжественной толщине голоса тончайше менял интонацию, становясь то девой, то её собеседником, то рассказчиком: – И отвещав ангел рече ей: Дух святый найдет на тя… Рече же Мариамь: се, раба Господня: буди мне по глаголу твоему… – Бездонный пятисекундный провал тишины, онемевший храм, взлёт над головами, к гулкому куполу, полному красок и солнечной дымки: – И отиде от нея ааааангеееел…

Дьякон захлопнул Евангелие, звонко защёлкнул застёжки и прошествовал в царские врата, обеими руками воздымая книгу на уровне бороды.

В алтаре Лука сразу же направился к подоконнику. Над бумагой счистил ножом восковую накипь со свечей и освободил фитили, утонувшие в тёплом жире, скомкал бумагу, попутно вытирая пальцы, и швырнул мятый шар в картонную коробку, где копился святой хлам для сжигания.

За всем этим безмолвно наблюдал стоявший рядом монах, который улыбнулся одними глазами или даже морщинками возле них.

Лука кивнул ему и снова протиснулся поближе к престолу, чтобы постараться ничего не упустить.

В ту же минуту перед ним разыгралась неприятная сцена.

– Яко милостив и человеколюбец Бог еси… – бодро начал отец Андрей.

– Черёд владыки! – шикнул на него горбоносый протоиерей.

– …и Тебе славу воссылаем… – невозмутимо подхватил архиерей, сохраняя на лице выражение надмирности.

Луке стало обидно и стыдно за отца, которого оборвали в его же храме.

Папа, как-то косо улыбаясь, снял очки и виновато протёр рукавом.

Он часто говорил: «В церкви, как в армии. Послушание превыше молитвы».

А служба продолжалась, и вот уже хор затянул бесплотными, нечеловеческими голосами, в которых мнилось ледяное бледно-голубое сияние стратосферы:

– Иже херувимы тайно образующе…

– Иже херувимы… – горячо, вполголоса завторил архиерей.

– Яко да царя всех подымем! – возгласил дьякон, воздев руку с длинной парчовой лентой, пересекавшей его грудь.

Лука увидел, что лицо у отца жалобно морщится и глаза у него туманны, и понял: он сдерживает слёзы, как бывало с ним в особые моменты службы.

«Может, тоже заплакать? Всякое ныне житейское отложим попечение…» Он попытался разжалобиться и размягчиться, плавая на волнах чудесных звуков, но слёзы не выжимались и в голову лезла посторонняя чепуха.

– Аще и предстоят Тебе тысящи Архангелов и тмы Ангелов, Херувими и Серафими шестокрилатии, многоочитии, возвышащиися пернатии, – бормотал архиерей как бы в обморочном томленье.

А вокруг завывали потусторонние вихри голосов:

– Свят, свят, свят…

«Неужели прямо сейчас эти ангелы здесь и вино превращается в кровь? Интересно, как там Леся? А что с контрольной? Заставят переписывать? О чём я, Боже, думаю? Не надо думать, надо не думать, святой момент! Хотя что толку от моих молитв… Всё равно я…»

– …Того, Благий, не отими от нас, но обнови нас, молящих Ти ся, – простонал архиерей, закатывая глаза.

Его рука поплыла над чашей, благословляя.

– Аминь! Аминь! Аминь! – завосклицал он и начал грузно оседать, приподняв облачение и пробуя плиту, как воду, сначала одним коленом, потом другим.

Все опустились тоже.

Впереди Луки долговязый иподьякон сломался пополам, уткнулся в пол и тут же взвился, подскочил к медленно встающему владыке и поддержал его за локоть.

– Чтец! – пронеслось по алтарю. – Чтец!

– Лука! – отец перебрал в воздухе двумя пальцами, изображая бегущего человечка.

Минуту спустя Лука вынес на солею подсвечник с трепещущим наискось огоньком свечи, мазнул глазом по народу, сгрудившемуся в ожидании причастия, повернулся к алтарю и ощутил, как потеют руки.

Он читал с десяти лет и всё это время наивно не испытывал волнения, как будто читает один, для себя.

В последний год стала накатывать тревога понимания, что его видит и слышит много людей. А вдруг собьётся или почувствует себя плохо от духоты и от того, что прислуживает натощак…

Он открыл книгу на месте чёрной тканой закладки, и бурая обложка, которую сжимал, увлажнилась от его пальцев.

Он знал эти молитвы наизусть и стал читать хрипловато, стараясь сделать голос взрослее.

Молитву не обязательно читать до конца. Если увидишь, что алая завеса за вратами отдёрнулась, – доводи фразу до точки, восклицай: «Аминь», хватай подсвечник и, задув свечу, уноси в алтарь.

– И якоже не отринул еси подобную мне блудницу и грешную… – читал Лука с покаянной монотонностью, когда за вратами раздалось шевеление, но это мог быть обманный звук, – сице умилосердися и о мне грешнем… – выждал, глянул на врата и, ничего не дождавшись, продолжил, чётко и привычно выговаривая сложные слова самоуничижения: – и якоже не возгнушался еси скверных ея уст и нечистых, целующих Тя, – он вспомнил о вчерашнем поцелуе с Лесей, торопливом, но глубоком, – ниже моих возгнушайся сквернших оныя уст и нечистших, ниже мерзких моих и нечистых устен, – завесу отдёрнули, деревянный стук, створки подались назад, – и сквернаго и нечистейшаго моего язы́ка. Аминь!

Сжимая молитвослов правой рукой, Лука левой отодвинул скользкий подсвечник, пока из открывшихся врат с золотой