ей точно лет – могло быть тридцать, могло быть больше, – но выглядела она по-дюймовочьи юно и со временем не менялась, только подсыхала, черты её заострялись, и в этой законсервированной детскости он подозревал какую-то патологию.

В Москве Надя обитала в одной из комнат храмового дома причта. Когда Артоболевские переезжали на дачу, жила с ними.

В жизни Луки одновременно с матерью постоянно присутствовала и мачеха. Лука знал и чувствовал, что она не любит маму, и это взаимно, но ещё больше Надя не терпела других прихожанок. На самом деле мачех было несколько. За внимание отца Андрея и возможность опекать его быт боролись и соперничали. Ещё недавно ближайшей помощницей была Зина, которая потом обиделась на что-то и ушла из прихода.

С Зиной братьям приходилось нелегко, но Надя не жаловала их ещё больше, то обидно поучая, то подкалывая, то закладывая из-за любой провинности. Они платили ей тем же и, если у неё случался какой-то раздор с отцом, умело раздували ссору, стараясь вывести её из себя.

– Не долби, – потребовала Надя от Тимоши, который коленом нервно ударял по её креслу.

– Я не долбю, – возразил мальчик, снова стукнув.

– Тимофей! – отец Андрей обернулся к сыну, и тот испуганно замер.

2

Артоболевские жили на Таганке.

Миновав высотку на Котельнической, машина проползла по набережной вдоль стены Кремля, обогнула Боровицкий холм и, скользнув ближайшими переулками, остановилась в Староваганьковском.

Храм Святителя Николая, где отец Андрей служил одиннадцатый год, затерялся в самом центре города, заслонённый пышным, как свадебный торт, Домом Пашкова.

Надя высадила их у входа и повела машину чуть дальше, чтобы загнать в железные ворота, которые побежал открывать Тимоша.

В это апрельское утро храм казался только что нарисованным на сером ватмане, со своими жёлтыми стенами и железным светло-зелёным куполом. Он был влажен от тонкой мороси и недавно сошедшего снега, и влажно было всё вокруг – небо, асфальт, припаркованные машины, плитка тротуара, высоченная бело-серая каменная ограда с арочным входом. Фреска на храмовой стене ярко манила и будоражила непросохшей краской: сорок – Лука недавно пересчитывал: сорок ровно – обнажённых, в разноцветных набедренных повязках смуглых мучеников на ультрамариновом фоне.

Мама раздала деньги извечным нищим у калитки и поспешила к дому причта – проверить готовность праздничной трапезы.

Лука задумчиво следовал за отцом по кровавому, тёмному от сырости ковру, протянутому из открытых дверей храма до самой улицы. Ковёр для архиерея.

С порога их окружил строгий, глубоко въевшийся душноватый аромат, как будто эти лоснящиеся стены были не из мрамора, а из смёрзшегося ладана.

Они сняли верхнюю одежду в закутке, за свечным ящиком. Лука сменил ботинки на лёгкие штиблеты, любовно обитые мамой войлоком.

Обычно отца пытались задержать разговорами и просьбами, но в этот раз прихожане его не трогали – он стоял и негромко беседовал с людьми, которые сопутствовали высокому гостю.

Архиерея ещё не было, а они уже прибыли и облачились: несколько иподьяконов, дьякон и командующий парадом – горбоносый протоиерей с длинными волосами. «Архиерейская сволочь», – называл их папа шутливо за глаза. Так в старину говорили про тех, кого волок за собой архиерей.

Эти люди источали высокомерие и силу. Особенно Луке не понравился долговязый иподьякон, лет на пять его старше – тонкие губы, аккуратный пробор, – который секундно глянул на него и презрительно сморгнул.

Лука пошёл к алтарю бесшумным шагом по мраморным полированным плиткам.

Он шёл, чуя сладостный цветочный запах: крупные лилии сочно белели из высоких керамических ваз рядом с иконами… От этих цветов белоснежные своды и стены казались белее обычного.

Вообще, Лука мог бы пройти по храму с закрытыми глазами.

Он знал и помнил всё: заупокойный золотой Канон, где свечи шепчутся и тают отлетающими душами, и тусклый образ Богородицы в глубине киота, и мозаику, выложенную цветными острыми камешками в другом, малом, затенённом сейчас приделе, – смиренные Борис и Глеб на вздыбленных конях… И редкие – сумрачными проталинами – старинные росписи на выбеленных сводах. Лука с детства мог показать, где кто изображён, и рассказать историю каждой фрески.

Он шёл параллельно ковровой дорожке, которая достигала середины храма и покрывала квадратное возвышение – кафедру, предназначенную для архиерея, с седалищем без спинки, обитым багряным бархатом.

Уже на солее кто-то резво пырнул его пальцем в спину. Понимая, что это подоспел Тимоша, и не оборачиваясь, Лука надавил на дверь алтаря.

В алтаре они, размашисто крестясь, троекратно, соперничая в скорости и не уступая друг другу, сотворили земные поклоны.

– И укрепи мя в предлежащую службу Твою, да неосужденно предстану страшному престолу…

Снаружи, со стороны царских врат, доносились входные молитвы, которые наборматывал отец, вышедший на солею.

– Простите меня, отцы и братия! – выдохнул он сокрушённо, и ответом ему, как всегда, был растроганный ропот прихожан.

Он влетел в алтарь, обдав сыновей тёплым воздухом, расцеловал престол и, расстегнув пуговицу на вороте, сбросил рясу на руки подскочившему к нему седому пономарю Степану.

Отец принялся торопливо облачаться, тихо молясь и целуя отдельные части одеяния.

Облачение было голубым, как и полагалось в Богородичный праздник.

Лука и Тимоша тоже сняли с вешалок пошитые по их росту, приятно скользящие и прохладные стихари и уложили на столике: сначала заломив крылья рукавов, потом дважды сложив пополам и сделав похожими на пышные пироги.

– Благослови, владыка! – вырвался первым Тимоша.

«Это не игра», – порой серчал отец, заметив, что они соревнуются, кто будет первым, но сейчас он безмолвно рассёк воздух красиво сложенной десницей, опустил её на крест, белевший поверх тканого пирога, и мальчик чмокнул родную руку.

Тимоша с вызовом глянул на брата и бросился в пучину стихаря. Запутавшись в рукаве, чуть его не порвав, он тут же вынырнул из ворота, гордо разглаживая складки и одёргивая полы, маленький и рыжий. «Неужели ему уже двенадцать?» – подумал Лука, безучастным видом показывая, что не собирается спешить.

Он ещё повременил и привычным движением погрузился в своё ангельское облачение, пронизанное острыми солнечными нитями и местами заляпанное воском.

Обычно до начала службы сыновья исповедовались отцу, который был им ещё и отцом духовным. Тимоша отчитался, как обычно, кратко и шёпотом, на ухо папе, низко склонившему голову. Лука стал плести чепуху, что-то пустое – гордыня, долгоспание… – в который раз желая сказать другое, мучительно важное, но не говоря. Он скрыл грех. Опять обманул отца. И отошёл, притворно беззаботный.

Они даже не заметили, как в алтаре возник ещё один человек в подряснике. Он уверенно проследовал к престолу, приложился к его краю и, развернувшись, направился