Лука смотрел на него с любопытством: невысокий и плотный, вьющаяся чёрная борода, круглая, почти лысая голова, сумрачные глаза с тёмными кругами.

Отец Андрей предупредительно потянулся к человеку навстречу, и тот облобызал его.

Понизив голос, принялся что-то доверительно рассказывать, как будто тоже каялся. Донеслись слова: «монах, монастырь…»

Луке показалось, что от повыцветшего подрясника, залатанного на рукаве лиловыми нитками, пахнет палёным.

– Понимаете, вы в такой день к нам попали, – с неловкой улыбкой разъяснял отец. – Не только праздник, но и архиерейская служба. Но вы не уходите, вы тут постойте, помолитесь, а после литургии приходите к нам на трапезу, поговорим…

– Спаси Христос! – монах широко улыбнулся, так что в углах его глаз возникли острые лучики морщинок.

– Едет! – в алтарь ворвался долговязый иподьякон и потряс над головой мобильником.

Весть вмиг облетела храм: заволновались и загудели прихожане.

Лука и Тимоша переглянулись, по-братски стукнули кулаком о кулак и заспешили за отцом, поведшим отряд в облачениях сквозь народ – по ковровой дорожке.

На улице было по-прежнему гадко и ветрено, в сыром воздухе мелькали колючие брызги, но казалось, всё расцвечивает невидимая краска праздника. Луку и Тимошу вечно утепляли, в такую погоду запрещали ходить без шапки, но только не сейчас. Бог ведь не попустит простыть своим служителям, так же как нельзя заразиться, причащаясь с чумным из одной чаши. Братья ёжились в тонких стихарях, но этот холод ожидания бодрил мышцы и подстёгивал нервы.

Под торжественный перезвон колоколов остановилась чёрная машина, из нее выдвинулся посох, ощупывающий тротуар, показался чёрный клобук, и постепенно выбрался владыка целиком. На груди у него раскачивалась панагия – круглый медальон с иконкой Богородицы. Это был грузный человек, на вид гораздо старше их отца, с щекастым бледным лицом, сужавшимся книзу, и длинной узкой посеребрённой бородой.

Несколько девочек в белых и голубых платочках, дочки прихожан, робко протянули ему каждая по лилии, которые он, благосклонно улыбаясь, передал проворному иподьякону и двинулся дальше, по ковру, внутрь храма, с коричневатым следом пыльцы на шёлковом отвороте рукава своей широкой рясы.

Едва архиерей вступил в храм, два иподьякона ловкими, заправскими движениями набросили фиолетовую мантию ему на плечи.

Тёмный посох теперь заменил золотистый глянцевитый жезл с металлическими ручками-змеями, жадно глядевшими друг на дружку, с язычками-стрелами в разинутых пастях.

Архиерей прошествовал до царских врат, при этом шлейф его мантии придерживал один из прислужников.

Поднявшись на солею, он трижды благословил народ перекрещенными рукой и жезлом.

– Исполаете деспота! – загремел хор. – Исполаете деспота!

Пение, в котором Луке всегда мерещилось что-то кровожадно-грозное, хотя он знал, что это просто пожелание владыке долгих лет жизни.

А тот, придерживаемый под локти, уже переместился на кафедру и замер на круглом коврике под ликующие песнопения хора, позволяя себя разоблачать и облачать… Закружились в таинственных танцах подступавшие и отступавшие, а вместе с ними клобук, мантия, подсакосник, епитрахиль, серебряные поручи… «Как они всё запоминают? – подумал Лука, моргая от этой завораживающей круговерти. – Нельзя сбиться, ошибиться, невозможно упустить ни одну деталь…» Архиерей высоко воздел руки, словно сдаваясь в плен. Иподьякона, сосредоточенные и скорые, заматывали их с двух сторон по часовой стрелке белыми тесёмками…

На подносе подплыла большая митра-корона. Он с натужностью тяжеловеса водрузил её на себя.

Один иподьякон вытащил бороду владыки из-под саккоса, а другой, наоборот, заправил его затылочные волосы.

– Благословенно царство Отца, и Сына, и Святаго Духа… – услышав слабый и благоговейный голос отца, Лука поспешил в алтарь.

Там, в углу, у приоткрытого окна, забранного решёткой, широко крестился новоприбывший монах.

Лука нырнул в укрытие между каменными белыми стенами и выглянул из выреза над низкой арочной дверью. Его взгляд пролетел к середине храма, где молодые паладины продолжали загадочный церемониал возле своего владыки.

Один склонился с серебряным блюдом и кувшином и белым полотенцем на плечах. Другой выхватил кувшин и стал поливать деспоту его сложенные ладонями вверх руки…

В кармане запульсировал мобильник.

Это был Егор из класса, он уже перестал звонить и теперь писал в вацап:

«Ты где?»

«Сегодня праздник», – написал Лука и добавил смайлик с высунутым языком.

Вообще-то сегодня, в понедельник, была контрольная по алгебре.

«Прогульщик!» – ответил друг.

«Нехристь!))» – написал Лука.

– Опять в телефоне?! – заглянул в укрытие Тимоша, злорадно грозя кулаком.

– Ты что, шпион? – Лука быстро схоронил мобильник в прорезь стихаря и, передразнивая, тоже погрозил брату.

Несколько лет назад, когда Тимоша был несмышлёным забиякой, Лука его сдерживал и воспитывал, читал вслух жития святых, объяснял, что нельзя, а что обязательно. Раньше Лука наставлял его, укреплял в вере и цыкал и щипался, если он озорничал в церкви. А потом что-то незаметно поменялось, и теперь уже Тимоша цыкал на Луку.

Словно бы назло брату, Лука не спешил покидать укрытие.

Он перевёл взгляд на певчих прямо за дверью. Им было не до него: они разевали рты и переворачивали листы, а маленькая востроносая регентша всплёскивала руками. Сегодня они пели громче и торжественнее обычного. Он наблюдал совсем-совсем вблизи их тревожные и одновременно отрешённые лица, пока они на разные голоса ткали одну протяжную пряжу…

Тем временем в алтаре стало тесно и суетно – владыка Гавриил вступил в царские врата, и затем набилась его свита.

Лука подобрался поближе к гостю, который на горнем месте уселся на кресло, покрытое голубой парчой, чуть запрокинув спокойное, как бы сонливое лицо к огонькам семисвечника.

– Кадило! – повелительно бросил кто-то из свиты.

Обжигающее слово подхватил местный дьякон, перекинул пономарю Степану, а тот – Луке и Тимоше. Они привычно устремились к электронагревателю.

Лука уложил круглый брикет угля на раскалённые докрасна извивы решётки.

Братья, нагнувшись к самому жару, голова к голове, задули изо всех сил, взметая чёрную пыльцу.

Отец предпочитал модернистскому химическому углю старый-добрый, фундаменталистский, что, разумеется, затягивало дело.

Лука перевернул брикет латунными щипцами, и они снова принялись отчаянно дуть.

Тимоша вздёрнул крышечку кадила за звякающие цепочки. Лука, зажав щипцами, отправил в тёмную чашечку горячий кругляш.

– Дай сюда! – шёпотом прикрикнул Лука на брата, который зачерпнул несколько крохоток ладана дрожащей чайной ложечкой и мешкал, решая, куда их сыпать.

Над кадилом навис лысый монах.

Он как-то шипяще дохнул, и сквозь первобытную черноту вмиг пробилось багровое свечение.

А дальше – Лука видел такое впервые – длинный, чуть загнутый коготь его мизинца принялся метко и быстро цеплять из коробочки смуглые кристаллы ладана и, бесстрашно щёлкая о стенки кадила, ронять их – один за другим – по краям розовеющего пекла.

Этот странный продолговатый ноготь летал туда-сюда, как хищная птица, сквозь нараставший дым.

Монах закончил за