он набредал на какую-нибудь мысль, в темноте казавшуюся особенно яркой, и ему нравилось протянуть руку за дневником и ручкой и сделать запись вслепую, наугад, на призрачном листе…

Последнее время, глядя в окно, он отмечал разноцветные женские фигурки с мутными капельками лиц. Смысл был не в стройности, которую сложно оценить с седьмого этажа, и уж тем сложнее, чем холоднее на улице и чем толще одежда. «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём», – казнил он себя евангельскими словами, но тем самым придавал им прямое значение. «Да, да, я невидимо и властно обладаю…» Недавно, в бесцветный талый денёк, он так же вот глядел на Абельмановскую из окна и, сердцем спеша за железным перестуком, вступил в связь с битком набитым трамваем «43». Пока трамвай катил мимо дома, Луке казалось, что он в эти мгновения овладевает каждой, каждой, которая в нём.

И теперь он ворочался и представлял, что может выбирать.

Он перебирал их, храмовых женщин и дев, непорочные, чистые и от того желанные лица и силуэты.

Хористка с мелированными прядями, любительница свитерков с вязаным узором. Продавщица свечей, некрасивая, в очках, вечно вся в коричневом, как засохшая болячка, но было в ней что-то притягательно-китайское. Сторожиха, темноволосая, опрятная, крепкая, с пушком над скорбно поджатыми губами и с синевой подглазий.

Он вызывал тела и лица живых, как вызывают души мёртвых.

Лука воображал, как одна за другой, шурша юбками, со сбившимися платочками, объятые зеленовато-голубым сиянием, они выплывают к его ложу, обескураженные, напуганные, сердитые, стыдливые…

Их выносило к его кровати неудержимым и плавным приливом.

Они были опутаны невидимыми нитями, вынуждавшими покоряться.

Он тянул их на себя, то резво, то неспешно лишал одежд, но, вообразив чьё-то тело в туманном свечении, обнимал следующую…

Лука испустил немой стон. Он лежал, больно закусив губу.

Спустя несколько минут выхватил тетрадь из темноты, что-то записал вслепую и уронил ручку, которая покатилась под кровать.

В раскрытом на тумбочке дневнике жил покрытый мраком грек.

Срыв. Насмарку.

А ведь предшествовавшие дни, не уступая бесу, Лука доверялся дневнику победной шифровкой: негр.

Негр означало «не грешил».

Грек – наоборот.

Как-то вечером в крещенский сочельник из-за наплыва народа отец проводил общую исповедь.

– Преклоните все ваши главы! – он повёл рукой, словно завораживая дракона: – Господи, прости мя грешного, неверного, неблагодарного!

Огоньки мигали среди толпы глазами стоглавого чудища.

– Боже, Спасителю наш, – воззвал папа и перекрестился, – Иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениих оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый, Сам и рабов своих… Назовите ваши имена!

Толпа заскворчала именами.

– Лука, – выпалил Лука, сливая голос с общим гулом.

Он не мог ничего припомнить про покаяние некоего Манассии, с которым сравнивала его молитва, но сейчас это древнее имя звучало как название волшебного лекарства, целительной мази.

– Непослушанием, самонравием, самочинием… – отчётливо, точно приказ, зачитывал отец перечень согрешений, – памятозлобием, осуждением, оклеветанием, лихоимством, любострастными и блудными делами по естеству и через естество…

«Вот оно!» – и из сердца Луки рванулся беззвучный вопль, как камень из пращи: «Прости меня, Господи!» – и сразу стало легче дышать.

Лука знал, что общая исповедь считается чем-то вынужденным и добавочным к исповеди личной, но почему-то в тот вечер перед Крещением, в темени и толпе, ощутил светлейшую радость.

Хоть бы и так, изредка попадать хоть на такое исповедание.

И пускай это было неправильно и еретично, он всё же попробовал договориться с грехом и установить свои правила: срыв раз в неделю, а чаще нельзя, и стараться не слушать и не читать чужое.

Всего через несколько дней он услышал, как их кошка с шорохом гоняет что-то по коридору. Он настиг её, отобрал добычу и понял, что держит надорванную исповедь. Это была очень белая, дорогая, приятная на ощупь, нежно пахнущая бумага. Летучие синечернильные строчки просвечивали сквозь неё, как жилки через белоснежную кожу. У Луки задрожали руки, ему захотелось скорее развернуть эту бумагу, спрятаться с ней, вчитываться и вдыхать… Он ощутил влюблённое, одновременно бесплотное и порочное влечение к незнакомке. Кошка подпрыгнула, пытаясь лапой выбить у него игрушечную добычу. Лука быстро прошёл на кухню, откуда тянуло гарью, – Чича бежала следом, полагая, что это игра. Мама возилась со сковородой, бумагами и огнём, который раздувал залетавший в форточку ветер.

Лука сунул исповедь в костерок и вышел.

6

Между кабинетами английского и музыки было тускло и тихо.

Леся потянула его за руку:

– Нам надо поговорить.

– Уже урок.

Её матовое личико исказила ярость, а глаза сузились до щёлок. Она больно вцепилась в него выше локтя, и казалось, сейчас порвёт тонкий свитер.

– Ты даже в кафе со мной не можешь сходить, – её голосок кипел обидой.

– Почему? Могу.

– Не можешь! То у тебя репетитор, то ты в церкви пропадаешь… У нас всё не так, как у нормальных людей. Я хочу другого!

– Другого кого? – Лука выдернул руку.

– Не кого, а чего… – её глаза засветились злыми слезами. – И к Артёму ты со мной не пойдёшь?

Он неловко попытался её обнять, но она отступила на шаг.

– Зай, мы всё время куда-то ходим. На Уэс Андерсона ходили, «Вия» смотрели, гуляем много, сейчас просто погода не очень. Ты же понимаешь, меня не отпустят так поздно за город.

– Слушай, тебе семнадцать лет, – застрочила она. – Так и будешь всё делать, как родители говорят?

– Даже если разрешат, всё равно не хочу к нему ехать. Мы не то чтобы друзья. Странно, что он меня вообще позвал.

– Ничего странного. Он весь класс позвал, – Леся снова взяла его за руку.

Протяжное громыхание звонка.

Он прильнул к ней поцелуем, и она, отстранив губы, нехотя подставила щёчку, приторно пахнýвшую пудрой.

Они, опаздывая, вошли на урок друг за дружкой, под хихиканье класса.

На доске было крупно начертано: Донская эпопея: гибель как венец жизнелюбия.

– У меня нет иллюзий, что все вы прочитали эту книгу. Скажу больше: я сильно удивлюсь, если кто-то из вас прочитал её целиком, – бойко провозглашал Аркадий Ильич, полнотелый, круглощёкий, черноусый, с лукавой усмешкой губ и глаз, похожий на гибрид гусара и купидона. – Однако читать эту, казалось бы, непомерную и непролазную эпопею надо именно в вашем возрасте. Как вы думаете, почему?.. – оборвав стремительный поток словес, он слегка взвизгнул.

В классе зашушукались в замешательстве.

– Ну же! – подбадривал учитель.

Отличницы тревожно шевелили губами.

– Ну!

– Потому что она… – осторожно начала нежная бледнокожая девочка. – Она… может нам помочь… сдать