– Человека разрушает нарушение правил. – Лука заговорил не своим, глуховатым голосом, чувствуя произносимые слова деревянными и занозистыми. – Духовные законы не менее реальны, чем законы физические.

– Самый умный? – раздалось смешливое, и, что особенно обидно, произнесённое девочкой, щекастой полногрудой Нюсей.

Лука заставил себя договорить:

– Их соблюдение не позволяет человеку превратиться в животное.

Он судорожно глотнул воздух.

Он уже не понимал, о чём спорит, он и книгу эту толком не читал… Но кажется, и учителю было лишь бы спорить и рассуждать.

Телефон снова вспыхнул вацапом. Отдельное сообщение от Леси: «Ты поедешь?»

– Спасибо, разумеется, в этом есть смысл, – согласился Аркадий Ильич. – Но вот вам вопрос на засыпку: что лучше – свобода или несвобода? Вам же, Артоболевский, должно быть немало понятно на примере Христа. Он про что, Христос? Он не про партию, род, народ, славные походы и даже защиту от супостата. Он про личность человека, единственного и неповторимого, он про любовь и священное право выбора. Так и литература, милый мой, про человека, человека…

Последнее слово было оттарабанено по складам.

Лука по-отцовски вскинул брови:

– Про человека, а не про животных, – пробормотал он.

– Сучка не хочет… – вспомнил кто-то и негромко тявкнул.

– Бывает, сучка хочет, а кобелёк никак… – с соседней парты небрежно повернулся Артём, не прекращая пожёвывать жвачку и прозвучав смутно и надменно.

– Задрот, – прошелестело чьё-то.

Лука онемел: лицо залила горячая краска стыда.

Он заметил, что отовсюду смотрят и как напряглась сидевшая наискосок Леся, криво улыбнулся, ощущая губы тугими и непослушными, и написал в телефоне: «Поеду!»

Класс галдел, обмениваясь весёлой бранью.

– Вот этой страсти я от вас и добивался, – воскликнул Аркадий Ильич, умело перекрывая шум. – Записываем следующую тему урока: «Доктор Живаго и его Магдалина».

– Ну что? – спросила Катя, поджидавшая на крыльце.

– Блин, не знаю, – прохныкала Леся.

Они покинули двор лицея. Зашли в кафе, взяли два латте в высоких стеклянных стаканах, шоколадный брауни на двоих и сели у окна.

– А чем он тебе так нравится?

– Не знаю. Может, потому что он не такой, как все? Он хороший, искренний, умный, всё время что-то читает… Но я хочу нормальных отношений. Мы даже в классе сидим отдельно, хотя он мог бы со мной, я предлагала! Мы почти год уже встречаемся, в мае год будет, а он… Мы целуемся и всё, дальше – стоп.

– Поверь мне, ты ничего не пропускаешь, – отмахнулась подруга, но при этом таинственно улыбнулась.

Солнце зловеще засеребрилось у нее на брекетах, похожих на гирлянду маленьких черепов.

– Я его даже с родителями познакомила, – Леся ложечкой выколупала орешек из кекса, отправила в рот и быстро запила кофе. – Они, естественно, в восторге: он же такой правильный. А меня к себе ни разу не пригласил, со своими не знакомит. Наверное, стыдится?

– Так у него же отец…

– И что?

– Ну, им не положено в таких семьях. До брака.

– Я ж не предлагаю у них дома сексом заниматься. Но привести меня в гости он хотя бы мог! Он всё время на стрёме. Как будто ждёт, что нас накроют. Например, в кино держимся за руку, а он в напряге, как будто сейчас зажжётся свет и ворвутся родители.

– …Cause all of me loves all of you, – подпела Катя песенке, звучавшей над стойкой.

– И эта днюха… – Леся принялась бурить брауни, добывая новый орешек. – Он как будто мне одолжение делает.

– Ему, наверно, неприятно, – предположила Катя.

– А?

– Ну, он же видит, что ты нравишься Артёму.

– Что-о?

– Не притворяйся, ты знаешь: Артём на тебя давно запал, – Катя расправилась с кексом и, надув губы, вытерла их бумажной салфеткой.

– Да ладно, – Леся постучала ногтем по краю стакана, полного светло-бежевого тумана.

– Ты чё, не видишь, как они за тебя бодаются.

– Перестань. Мы с Артёмом дружим, он клёвый. Но Лука… Я его люблю. Он меня тоже. Понимаешь?

Катя не ответила и, рассеянно улыбаясь, посмотрела в сторону стойки, где официант с водорослью татуировки на шее под романтичную песенку протирал стаканы, поигрывая мышцами пловца.

Лука всего два года учился в этой школе.

Он был на домашнем обучении до тринадцати лет, но всё время рвался в круг сверстников. Маленьким он с завистью вслушивался в звонкие вольные крики за оградой детского сада, расположенного на соседней улице, но недоступного, тянул маму к решётке, за которой иногда возникало лицо запыхавшегося ребёнка, вступавшего с ним в недолгий раззадоривающий разговор и исчезавшего в вихре общей забавы.

Лука фантазировал, каково там, и его нисколько не смущало то, чем пыталась напугать мама: невкусная еда, тихий час, строгие воспитательницы. Если бы его туда отдали, он всё бы там принял и стал бы самым примерным детсадовцем. «Там одни инфекции», – мама была неумолима.

К нему приводили детей священников, с некоторыми ребятами он встречался в церкви и бегал вокруг неё. Во дворе у него были дружки и даже подружки, но эта дружба имела пределы, в гости никого не пускали, ведь в квартире столько старинных икон, вдруг чужой осквернит или разболтает, наведёт грабителей…

Когда настало время школы, где сверстники пропадали днём, Лука стал вынужденно играть во дворе с младшими, дошколятами, даже совсем мелкими, возраста Тимоши, одновременно, к этому привычный, по-взрослому общаясь с их мамами, бабушками и нянями. Он сам был нянь, предводитель, аниматор, тренер для брата и малышей: гонял с ними мяч, крутил их на карусели, учил буквам.

То, что он не ходит в школу, мама объясняла всё той же угрозой заразы. «Если бы только физической», – добавлял папа. «Я ему сохраняю детство», – гордо заявляла она на все расспросы.

Аттестацию он проходил в тщательно подобранной школе. Директрису посоветовал знакомый многодетный священник. Мама дарила ей святыньки – пузырьки с миром и водицей, иконки и ленточки, освящённые на мощах. Эти дары получали и нужные учительницы, после чего становились трепетными, как под чарами.

Всякий раз, когда Луку приводили в школу, у него обострялось зрение и нюх. Дребезжание звонка лихорадило его загадкой. Он стоял с мамой или с какой-нибудь церковной женщиной у подоконника, втягивал душноватый запах с примесью мела и варёной капусты, жадно смотрел на галдевших и шедших мимо, любовался их развязной походкой, их портфелями, которыми они толкались, ловил их насмешливые взгляды. Все они казались ему счастливцами, знающими какую-то другую, настоящую жизнь.

Дома всё же не обходилось без репетиторов: на математику натаскивал крепкий алтарник Володя с обгрызенными до мяса ногтями; русскому обучала пожилая сухая женщина, которая втихаря внушала что-то непонятное про четвёртую ипостась Троицы и