и старше отца Андрея), находившая их в подмосковном лесу. Как-то к Толмачёвым вместе с детьми из воскресной школы приехали Лука и Тимоша. Увязая в снегу, грибники подбирались к голым печальным стволам, ощупывая и оглядывая. Грибы, их почему-то ещё называли иноки, прятались под дряблой отмершей корой, стойкие к холодам, оранжевые и склизкие. Катя отдирала древесные латы, срезала ножом упругие цепкие сростки, но некоторые затаились так высоко, что приходилось, привязав пилу к палке, сковыривать и сшибать их из-под небес.

Катя была уверена, что именно эти витаминные грибочки необходимы батюшке в Великий пост.

Сейчас, измельчённые и потемневшие от варки, они источали тонкий аромат прели, лука и скорой весны.

Здесь же на столе дрыхли в миске крупные, разрезанные огурцы чудаковатого валокординного привкуса, засоленные старушкой-прихожанкой Марьей Андревной.

Так было всегда, сколько Лука себя помнил: их семью подкармливали добрые прихожане, которые сильно обиделись бы, откажись батюшка и матушка от гостинцев. Крышки или стенки банок с соленьями, вареньями и компотами украшали приклеенные скотчем бумажки с названием продукта, датой изготовления и именами: «р. Б. Серафима», «феяхуа протёртая с сахаром от Людмилы», «р. Б. Елена (Блинова)». Тимоша даже придумал и распевал стишок, растрогавший дарительницу с необычным именем: «Феонилла подарила нам компот на Новый год!» Артоболевским доставались пироги и пирожки, монастырские творог и сметана, а летом ягоды и овощи с огородов… Душистое подсолнечное масло с родной Кубани привозил Виктор Нищий, собиравший милостыню возле храма.

– Что сегодня у репетитора? – отец расплющил картофелину вилкой, её тёмная кожица лопнула и обвисла лохмотьями.

– Обсуждали Тютчева и Фета. Их схожесть и различия. У них у двоих любовь была несчастная. Оказывается, у Фета его муза… ну, девушка… он не мог с ней быть, но они всё время переписывались… она случайно подожгла себе платье свечой, открыла балкон, а ветер раздул, и она сгорела, – Лука надкусил огурец и сладострастно потянул едкий, отдающий сердечным лекарством сок.

Отец быстро выедал рассыпчатую картофельную мякоть из мглистого кокона кожуры.

– «Там человек сгорел», – процитировал он, кивнув.

– А я читаю, – вмешался Тимоша, – «Путешествие Гулливера». А до этого «Дон Кихота».

Лука скептически хмыкнул: он относился не всерьёз к домашнему обучению брата.

– Ну и как тебе Гулливер? – спросила мама.

– Ещё не разобрался.

– А хитроумный идальго? – спросил отец.

– Сумасшедший человек, который возомнил себя рыцарем! – воскликнул Тимоша.

– Ни про кого не надо говорить «сумасшедший», – мягко напомнила мама.

– Разве тебе его не жалко? – спросил Лука.

– Нет! – Тимоша замотал головой. – Он всех убивал!

– Правда? Что-то я такое подзабыл… – отец на мгновение настороженно прервал жевание.

– Людей, которые убрали его доспехи с колодца, чтобы напоить коней… – стал перечислять Тимоша, – человека, другого, с которым у него был поединок… Дон Кихот просто напал на него, подумав, что это тролль. Он убил члена святого братства.

– За что? – спросила мама с тревогой, как будто речь шла о чём-то реальном.

– Ни за что! Он подумал, что это разбойник.

– Н-да… – отец вздохнул. – Тот ещё романтик.

– Пастушка его ненавидела. Он всех достал. Его никто не любил.

Луке послышалось злорадство в голосе брата и стало обидно за неудачника.

– Вот поэтому его и жалко, – сказал Лука тихо.

– Он сам виноват! – Тимоша обличительно сверкнул глазами. – Ты ещё Каина пожалей!

– Значит, просишь тебя отпустить на праздник? – отец подмигнул Луке. – Матушка, слышала про такое дело?

– Ещё бы… – мать устало улыбнулась. – Я этого мальчика не знаю. Вроде раньше они не ладили.

– Кто? Кто это? – вскинулся Тимоша.

Лука умоляюще посмотрел на мать.

– Нехорошо, конечно, вместо всенощного бдения непонятно с кем непонятно где куролесить… – задумчиво сказал отец.

Лука спрятал под скатерть руки, сжавшиеся во влажные кулаки. Он ощутил тонкое жжение груди и шеи.

– Давай так… – продолжил папа, – если ты так хочешь на свою тусовку, сначала надо потрудиться. Видишь, как повалил, – он смотрел в тёмное окно, за которым летели светлые хлопья. – И с утра обещают. Придётся почистить двор. Только, чур, весь.

– Двор? – переспросил Лука. – В храме?

– Ну, не под домом же, – усмехнулся Тимоша.

– А можно с другом? – спросил Лука притворно-жалобно, в душе торжествуя победу.

– Хоть весь класс приводи.

Обычно двором занимались те же женщины, что делали уборку в храме. Лука мгновенно понял: отец, смирившись с вечеринкой, предложил первое, что взбрело ему в голову, хоть какой-то труд во искупление. Что-то вроде епитимьи.

Папины глаза скользили по кухне в неясных поисках, как будто он пытается ещё что-то придумать:

– А ты Евангелия читаешь?

– Евангелия? – Лука растерялся, но, сразу вспомнив, легко согласился: – Хорошо! Я прочитаю.

– Смотри, времени мало.

– Я прочитаю, – повторил Лука твёрдо.

Ну да, конечно, в Великий Пост положено осилить четыре Евангелия подряд, у него ни разу пока не выходило, но теперь можно и постараться.

8

Снег лежал нежно и невинно, девственной, как выражался папа, периной. Снег добавлял ещё большую старинность этому месту.

Лука был приятно взвинчен. Он думал впечатлить друга своей ловкостью, ощущая себя хозяином на храмовой территории, но, к его удивлению, тот убирал снег быстрее. Впрочем, Лука легко смирился, всё равно была неизъяснимая сладость в совмещении миров – школьного и церковного, во вживании в родной старинный пейзаж фигуры Егора и в том, как прихожане спешат на трапезу, переводя глаза с любимого поповича, поднявшего лопату, полную весеннего снега, на незнакомого паренька, усердно скребущего вокруг каменного креста. Луку веселило чувство тайны и промысла, как будто это лишь начало, и Егор, согласившись помочь, уже никуда не денется, может быть, тоже станет алтарником вместе с ним.

Они почти сразу разгорячились и покидали на лавку куртки и шапки рядом со смаковавшей просфору старушкой.

Сейчас, не поспевая за одноклассником, Лука завидовал ему белой, как этот снег, завистью:

– Ну ты даёшь!

– Я у деда, в Болшево, всё время чищу! – объяснил Егор, небрежно сплёвывая.

– Ой, только не плюйся, – попросил Лука. – Смотри.

Он подвёл его вплотную к храму, к сероватой плите на стене с вырезанными и полустёртыми письменами.

– Здесь женщина лежит, боярыня, – обвалял варежку в снегу, потёр по унылым буквам, и те, свежо побелев, стали похожи на зубы черепа, – от чумы умерла, – и Лука бегло прочитал: «Преставися раба Божия Татиана… погребена против сей таблицы». У нас тут всё в останках. До сих пор находим…

Егор выслушал молча и оробело и теперь работал чуть медленнее, осторожнее, как будто мог натолкнуться на кость кого-нибудь умершего от чумы.

– Здорово, ребзики! – со словцом из папиного лексикона подбежал Тимоша, мокро лыбясь.

– Помог бы! – присовестил его Лука.

Братик смотался в сторожку, вернулся с большой оранжевой лопатой и застучал с треском по уже