просила её не выдавать, Лука не выдавал; литературу и английский взяли на себя родители.

В школу он запросился сам, настойчиво и страстно, чувствуя правоту взросления, да и появились физика, алгебра, геометрия, и с седьмого класса начал ходить в православную гимназию.

Но там всё оказалось слишком знакомо. Это были не те, к кому он стремился, – опять церковный мир и детей, и взрослых. Занятия начинались молитвой, которую произносил тот ученик, на кого указывал своим мягким пальцем пышногривый директор-священник, и кончались молебном. Этот дебелый молодой иерей преподавал латынь и главный предмет – Закон Божий, неустанно задавая сочинения на духовные темы («Кровь мучеников – семя Церкви» или «Ангелов слава и демонов язва»). Писать их помогал Луке отец, но директор часто с чем-нибудь не соглашался, подчёркивал красной волнистой линией, оставлял заметки на полях, чтобы получить ответ в следующем сочинении. Так в невинной школьной тетрадке разгорался богословский диспут двух батюшек.

Дети изо всех сил пытались казаться обычными, нормальными, просто с некоторой особенностью, отличавшей их от остальных. Да, наверное, именно тут, в их каждодневном скоплении, Лука впервые заметил что-то не то. Тень ложилась на всех от какой-то нависавшей тяжести. Они взрывались весельем и резко умолкали при взрослых, делаясь пугливо-благостными, и снова ликовали, предоставленные себе, и всё равно в любой игре и беспечной болтовне чувствовалась опаска, точно кто-то за ними непрерывно надзирал.

Устав от гимназии, он захотел в обычную школу. Отец расстроился, но Лука его ловко уболтал: священник придирается на уроках и ратует за канонизацию Иоанна Грозного. Мама не возражала: ездить в гимназию неудобно, а тот самый лицей, где он сдавал экстерном, находился намного ближе.

Тогда Лука себе не признался, но позже понял: этим он отдалился от того, к чему его готовил отец. Намёками или прямо папа говорил сыновьям, что хотел бы, чтобы они продолжили его служение. Тимоша так и планировал, он до сих пор учился дома и для церкви находил гораздо больше времени: частенько помогал в алтаре даже в будние дни и вечера. Когда братик ещё толком говорить не умел, он уже принялся готовиться к сану: то тряс маминым платком над кастрюлей с водой и что-то наборматывал, то размахивал часами с цепочкой, как кадилом, то качал веточкой, подвывая над кладбищем зарытых в песочницу жуков.

А Лука рвался в мир…

Он долго притирался к стае новых одноклассников, пытался им понравиться, но даже два года спустя не стал своим.

Легкомысленно и беззаботно, форся светскостью, Лука болтал о спорте, музыке, кино, в которых совершенно не разбирались дома, знал всякие сленговые словечки, но боялся проколоться, за чем-то не уследив, при этом оставаясь насторожен и даже высокомерен.

А этот хам Артём нарочно дразнил его, крестя двумя руками: «Свят, свят, свят!»

Их, в отличие от гимназистов, смешило его греческое имя, означавшее «светлый» или «родившийся на рассвете».

Лука Артоболевский – звучало выдуманно и нелепо.

Зато для него и его близких само это сочетание было весомо, как печать избранничества.

А уж если он станет писателем, его точно ни с кем не спутают!

7

Лука спешил от метро по вечерней родной Абельмановской, уворачиваясь от встречных и огибая шедших впереди. Спешить смысла не было, но он любил ходить быстро. «У двух этих поэтов природа соединяет два плана: внешний и внутренний», – крутились слова, похожие на заклинание, которые он слышал полчаса назад от своей пожилой репетиторши. «Тютчев и Фет стали предтечами символизма», – он выдыхал эту фразу и нёс её, она жила среди пара, как внутри пузыря у героя комикса.

«Оба родились в один день, хотя и в разные годы, и пережили трагическую любовь и раннюю смерть любимых женщин, – он поднялся на лифте на седьмой. – Это оставило несмываемые отпечатки… – нащупал ключ во внутреннем кармане пальто, – или, вернее сказать, – отпер дверь, – глубокие раны в их поэзии», – сорвал рюкзак, бросил в коридоре, снял ботинки и пальто:

– Привет! Это я!

– Привет! Я готовлю! – крикнула мама сквозь механическое гудение.

Лука прошёл на кухню: мать засовывала в гремящую мясорубку грецкие орехи и накладывала липкую массу столовой ложкой в миску к размятым варёным фасолинам.

– А где все?

– Тимоша уроки делает, папа Пашу исповедует.

Лука обожал мамино лобио – шедевр поста – и, немедленно завладев чайной ложечкой, отведал ореховой сладковатой мякоти.

– Не ешь. Скоро ужинать будем! Как твои занятия?

– Нормально. Мам. Можем поговорить?

Она посмотрела на него ласково и внимательно и вытерла руки о фартук.

Лука подошёл к маме, стараясь быть негромким, но пересилить гудение мясорубки:

– У нас в школе у мальчика день рождения. Я очень хотел бы пойти. Проблема в том, что это завтра.

– У кого?

– У Артёма Козлова.

– Разве вы дружите? – мама выключила аппарат, подвинула миску и принялась над ней ножом счищать ореховую гущу с решётки. – Мне казалось, ты раньше ругал его.

– Он… очень неглупый… Понимает в литературе. Весь класс идёт. Мне нельзя не пойти, меня не поймут. А, мам?

– Поговори с отцом…

Последний раз, когда Лука пытался отпроситься, вышел скандал.

В тот субботний вечер он неуверенно уронил в пустоту, что не пойдёт на службу, потому что устал. Видимо, его слова прозвучали как блажь, но когда в квартиру поднялась Надя и все, кроме Луки, начали одеваться в коридоре, батюшка прикрикнул, распахнув дверь комнаты: «Долго тебя ждать?»

– Я же сказал… Я устал… Я сегодня не пойду.

Это было смутное, из полуслов и полувзглядов, недолгое препирательство – столкновение двух воль.

– Надя, забери у него компьютер, – отец задохнулся порывом гнева, словно ветер залепил ему рот.

– Сейчас, батюшка, – мелодично отрапортовала помощница, только того и ждавшая.

В своих грубых сапожках (из свиной кожи! – мимолётно подумал Лука) она протопала к столу и взялась за включённый ноутбук, с равнодушием медсестры-убийцы выдернув проводок.

Лука не мешал ей, парализованный оскорблением.

Тимоша выжидательно всматривался в происходившее из полумглы коридора, как праведный брат с картины Рембрандта.

– Ну зачем? Что вы устроили? – заговорила мама с притворным весельем. – Лука, поехали уже…

Надя ловко захлопнула ноут, как икону-складень, и торжественно понесла, выставив перед грудью.

И тут мама, всё так же шутейно приговаривая, заградила ей путь на пороге света и сумрака, осторожно приняла комп, вернула на стол и обняла Луку:

– Ну что ты? Переутомился? Ну, всё бывает. Ты пойми, ты папу просто очень огорчил. Правда, пап? Ой, да вы до слёз его довели!

Отец вошёл в комнату, и, неловко переминаясь около всхлипывающего сына, бережно, с