Офицер Моего Сердца - Ольга Дашкова

Ольга Дашкова

Офицер Моего Сердца

Глава 1 «Он приходил по пятницам»

Я научилась узнавать его по звуку.

Не по голосу, голос я слышала потом, уже через стену, уже приглушенным коридором и закрытой дверью моей комнаты.

Но сначала — шаги. Тяжелые, уверенные, без извинений. Так ходят люди, которые знают, куда идут, и не сомневаются, что им там рады. Ступенька перед нашей площадкой скрипела по-разному: под папой мягко, почти вопросительно, под Владом резко, как щелчок.

Под ним — коротко и твердо. Как точка в конце фразы.

Я слышала эту точку и что-то внутри меня успевало сделать что-то странное. Скорее сдвиг. Как будто внутри стояла мебель, расставленная по-одному, и раз в неделю кто-то передвигал ее на несколько сантиметров. Незаметно. Необъяснимо. И уже нельзя было вернуть, как было.

Мне было четырнадцать. Я не знала для этого слов.

* * *

Артем Иванович Гайдаров появился в нашей квартире в первую пятницу октября, когда за окном шел дождь, а я делала алгебру и ненавидела Иксы всеми доступными мне чувствами.

Влад привел его без предупреждения, они всегда так, военные, словно понятие «позвоните заранее» существует в какой-то другой вселенной, куда им нет доступа по уставу.

Хлопнула дверь.

— Мам, мы тут! — крикнул Влад. — Артем со мной, не пугайся.

Мама вышла из комнаты, я слышала, как она что-то говорит, смеется, голос стал другим, приветливым и чуть более высоким, чем обычно. Так она разговаривала с людьми, которые ей нравились сразу.

Я не вышла. Я сидела над своими Иксами и смотрела в них, и не видела ничего, кроме голоса, который донесся из коридора. Он был низкий, с легкой хрипотцой, как будто человек привык говорить тихо, но в небольших пространствах это все равно было слышно везде.

— Добрый вечер. Простите, что без звонка.

Простите. Я запомнила это слово. Оно не вязалось с тяжелыми шагами, с этой уверенностью в движении и… именно поэтому зацепилось. Человек, который так ходит, мог бы не извиняться. Но извинился. Значит, он выбирал.

Четырнадцать лет это возраст, когда начинаешь замечать разницу между «не умеет» и «выбирает».

* * *

Увидела его через двадцать минут.

Пошла на кухню за водой, честно, только за водой, я не придумывала причин, мне правда хотелось пить, это важно. Он стоял у окна, пока Влад искал что-то в холодильнике. Стоял вполоборота, смотрел на дождь или на свое отражение в темном стекле, я не поняла.

Высокий. Шире Влада в плечах, хотя Влад тоже не маленький. Форма на ем была не парадная, обычная, повседневная, но на нем она сидела не как одежда, а как кожа, как будто он в ней родился и просто всю жизнь в ней живет.

Короткие темные волосы. Резкий профиль — нос с небольшой горбинкой, сильная линия челюсти, и что-то вокруг глаз, чего я тогда не умела назвать. Сейчас назову: усталость, которую давно перестали замечать.

Он повернулся, когда я вошла. Посмотрел. Коротко, без интереса, как смотрят на предметы обстановки, например диван, торшер, или вот как сейчас — девочка в дверях. Кивнул. Отвернулся к Владу.

Все.

Взяла стакан, налила воду. Выпила у раковины, стоя спиной к ним обоим. Вода была холодной, и это помогло, потому что что-то мне нужно было чем-то занять руки.

* * *

Потом была пятница за пятницей.

Не каждую, не всегда, но достаточно. Иногда еще с какими-то сослуживцами, имена я не запоминала. Иногда один. Они с Владом закрывались в его комнате, оттуда доносились голоса, о чем-то взрослом, о чем при мне не говорили, я не просила говорить.

Я придумала ритуал. Лично мой.

Когда слышала его шаги на лестнице я шла на кухню. Ставила чайник, доставала чашки. Мама всегда предлагала чай гостям, так что это было нормально, это было помочь, это был повод оказаться в коридоре в момент, когда он снимает куртку.

Повод посмотреть три секунды и уйти. Три секунды. Мне хватало.

Я ненавидела себя за это ровно столько, сколько нужно, чтобы почувствовать себя честной, и делала снова на следующей неделе.

Он никогда не говорил со мной первым. Не из грубости, я это чувствовала. Просто я была частью пейзажа. Влад-младшая-сестра — одно устойчивое словосочетание, не предполагающее отдельного внимания.

Иногда, если мы пересекались на кухне, он говорил «привет» или «добрый вечер», в зависимости от времени суток, он был педантичен в таких мелочах. Однажды спросил, как дела в школе. Я ответила «нормально». Он кивнул и взял со стола свою чашку.

Вот и весь разговор. Я прокручивала его вечером в голове так долго, как будто там было что прокручивать.

Что это было — я понимала плохо.

Школьные подруги рассказывали о влюбленностях понятно: «он посмотрел, я покраснела, мы переписываемся». Там была логика, была последовательность, был какой-то взаимный электрический ток, может, слабый, может, воображаемый, но двусторонний.

У меня не было ничего двустороннего.

Был человек, который приходил по пятницам и не знал о моем существовании ничего, кроме имени. Была я — с чайником и тремя секундами и ритуалом, который не имел никакого будущего и я это знала.

Знала — и не могла иначе.

Вот что самое странное в этом возрасте: ты понимаешь умом. Умом — все понимаешь. А что-то внутри продолжает передвигать мебель на несколько сантиметров. Снова. И снова. Независимо от твоего согласия.

* * *

В ноябре он пришел с свежим, аккуратно обработанным порезом на скуле. Я не спросила. Никто не спросил вслух, хотя мама посмотрела с той секундной тревогой, которая у нее всегда.

Я смотрела на этот порез весь вечер.

Не романтично, не так, как в книгах, где героини находят шрамы красивыми. Просто смотрела и думала: что-то с ним случилось? Что-то, о чем он не расскажет. Что-то, что он несет в себе так же, как несет эту усталость вокруг глаз, привычно, без жалоб, как будто это просто часть комплектации.

Мне хотелось спросить. Просто: «как ты?». Не потому что влюбленность, не потому что ритуал. Потому что просто…. как ты?

Я не спросила. Налила чай, ушла к себе.

* * *

Потом была зима, потом весна, потом лето без пятниц, они с Владом уехали куда-то, мама говорила «служба», папа говорил «не спрашивай», я не спрашивала. Летом пятницы были просто пятницами, обычными, без сдвига внутри, и