сказал, что буду вот так сидеть за этим столом.

После обеда Миша потребовал Влада «играть в мяч, папа, ну папа» и они ушли на лужайку. Соня пошла помогать Людмиле Сергеевне. Владимир Александрович устроился в кресле с газетой с видом человека заслужившего покой.

Мы с Юлей остались на веранде.

Она убрала со стола несколько тарелок, просто так, по привычке, помочь. Я смотрел как она двигается по веранде. Думал о том что говорить то что думаю, не умею, никогда не умел, это правда которую я давно знаю про себя. Умею молчать, умею действовать, умею принимать решения. Говорить — нет.

Но некоторые вещи надо говорить вслух.

Влад сказал однажды, давно, еще там, в темноте между заданиями: слова это не слабость. Слова это когда ты доверяешь человеку достаточно чтобы быть точным. Я тогда не понял. Сейчас — понял.

— Юля.

Она обернулась. Смотрела на меня.

— Сядь.

Села напротив, через стол, смотрела внимательно, без тревоги, с тем выражением которое я научился читать за эти месяцы: она слушает, по-настоящему, не ждет паузы чтобы ответить, а именно слушает.

Я смотрел на нее. На эти глаза, которые знал с когда ей было еще четырнадцать. На распущенные волосы, ветер их трогал, и она не убирала. На руки сложенные на столе.

— Я хочу сказать тебе кое-что. Два кое-что. Первое — спасибо.

Она чуть наклонила голову.

— Ты не сдалась. Двенадцать лет. Я уходил — ты не держала. Я был груб — ты возвращалась. Я говорил тебе неправду про себя, ты видела правду. Я делал все, чтобы ты отступила и решила, что я не стою усилий. Ты так не решила. Я воевал там. Снаружи. Ты воевала здесь. За меня. И я не знал об этом и все равно ты воевала. Это — больше чем я заслуживал.

Она молчала. В глазах было что-то живое и теплое.

— И второе.

— Да.

— Я люблю тебя, — слова вышли тихо, без украшений, именно такими какими должны были. — Давно. Я не называл это так потому что боялся что если назову, то придется что-то делать. А делать было страшно. Ты знаешь. Но сейчас не страшно. Сейчас я хочу делать. Каждый день. Рядом с тобой.

— Артем…

— Подожди. Я не закончил.

Я смотрел на нее, на эту девушку которая сидела напротив меня за столом в доме ее родителей, в августе, с распущенными волосами и босыми ногами и со всей своей жизнью которую она строила и перестраивала и снова строила и все это время, через все это, любила меня.

Не образ. Меня.

— Выходи за меня замуж.

Тишина. Где-то на лужайке Миша победно закричал — видимо гол. Влад что-то ответил, ветер тронул яблоню у забора.

Юля смотрела на меня, я видел как что-то в ее лице меняется. Не удивление, она не удивилась, я это заметил. Как будто знала, что это будет, просто не знала когда.

— Встал бы на колено, — сказал. — Но боюсь что тогда нам придется сразу ехать в больницу. А у меня там уже все знают по имени — неловко.

Она засмеялась.

По-настоящему, запрокинув голову, звонко, тот самый смех который я слышал из сада час назад. Я смотрел на нее и думал, что готов слушать этот смех — все оставшееся время, сколько бы его ни было.

— Идиот, — сказала она сквозь смех.

— Вероятно.

— Артем.

— Да.

— Да, — сказала она.

Одно слово. Оно значило именно то, что значит. Медленно встал, с опорой на стол, обошел его. Юля смотрела на меня снизу вверх. Я взял ее руку, поднес к губам, просто, без театра.

— Легко не будет. Ты знаешь.

— Знаю, — поднялась, обняла, я прижал ее к себе, сердце пропустило удар. — Мне не надо легко. Мне надо — с тобой.

С лужайки донесся требовательный Мишин голос.

— Дядя Артем! Иди сюда! Папа жульничает!

Я посмотрел на Юлю, она погладила меня по волосам, поцеловал в небритую щеку.

— Иди, — сказала она. — Восстанови справедливость.

— Влад не жульничает.

— Миша уверен, что жульничает. Это важнее.

Я пошел на лужайку с тростью, по неровной дачной траве, к Мише который уже тянул меня за руку с таким видом что дело не терпит ни секунды. Влад смотрел на меня поверх Мишиной головы, в его взгляде было что-то, теплое и братское, то для чего у нас с ним никогда не было слов и никогда не будет нужды в них.

Я кивнул. Он кивнул в ответ. Я взял мяч. Миша немедленно потребовал пас и получил пас и побежал, смешно и серьезно одновременно, как бегут дети которым четыре года и весь мир еще впереди.

Я стоял на дачной лужайке с тростью, в августе, в доме который знал давно и в котором стал своим.

Не гость. Не друг Влада.

Свой.

Я не знал как это делается, быть своим, быть в семье, просыпаться каждое утро рядом с человеком и не уходить. Не знал и не боялся не знать. Потому что рядом был человек который двенадцать лет тихо, без оружия, одной только любовью воевал за меня, которую я не видел и которая все равно держала.

Теперь я вижу. Теперь — остаюсь.

— Дядя Артем! — закричал Миша. — Ты зеваешь!

— Не зеваю, — сказал. — Думаю.

— Думай быстрее!

Я посмотрел на веранду. Юля стояла у перил и смотрела на нас. Увидела что я смотрю, подняла руку, я поднял в ответ. Миша отчаялся ждать и пошел за мячом сам.

Август. Дача. Яблоня у забора. Запах шашлыка и скошенной травы. Мишин смех. Влад что-то говорит Соне. Владимир Александрович в кресле с газетой. Людмила Сергеевна несет с кухни что-то вкусное к чаю.

И Юля на веранде.

Моя Юля.

Офицер всегда знает, когда операция завершена. Когда можно выдохнуть, опустить оружие, сказать — все. Пришел.

Вот сейчас — все.

Пришел.