на веранде, где Артем смотрит в сад и я спиной чувствую этот взгляд и злюсь на себя за то, что чувствую.

Мыли молча. Мама мыла, я вытирала, привычный ритм, сколько раз мы так стояли. Мама любит такое совместное молчание на кухне, она говорит что в нем больше разговора чем в словах, обычно я с ней согласна.

— Юль, я поговорить хочу.

— Говори.

— Ты весь обед на Артема не смотрела.

Поставила тарелку на полку, взяла следующую.

— Мама.

— Я не слепая, Юленька. Никогда не была, — она передала мне тарелку, наши руки встретились на секунду. — Я зря его сюда позвала, чувствую теперь что зря. Не подумала о том, что перед самой свадьбой это все ни к чему.

— Он друг Влада, — сказала ровно. — Ему некуда было идти. Да и при чем тут свадьба.

— Я понимаю. Но все равно зря, — пауза, мама мыла медленнее, как будто подбирала слова. — Ты только послушай меня, Юль. Я мать, я говорю потому что люблю тебя и хочу тебе добра, только поэтому.

Вытирала тарелку и молчала. Когда мама начинает с «я говорю потому что люблю» — это значит дальше будет что-то, что она долго держала и теперь выпускает.

— Артем хороший человек, — сказала она. — Я его знаю сколько лет, он Владов друг, он к нам как родной. Но, Юль... он не твой человек. Ты понимаешь?

— Нет, — сказала я. — Объясни.

Мама тихо, через нос вздохнула.

— Ну что объяснять. Он военный, вечно в разъездах, вечно на задании. Никогда не знаешь — вернется или нет. Это не жизнь для нормальной семьи. А теперь еще и нога эта... — она понизила голос, совсем тихо, почти шепотом, как будто стены слышат. — Считай, калека, Юль. Что собирали там — я слышала как Влад говорил папе. Колено, нерв, до конца не восстановится. Ему самому теперь непросто, куда ему еще семья. Тебе такой не нужен. У тебя Глеб, он умный, надежный, любит тебя, у него все стабильно. Вот твой человек.

Я медленно опустила полотенце на столешницу. Стояла и смотрела на маму. На ее профиль, она все еще смотрела в раковину, в воду, в тарелки, с тем выражением человека, который сказал трудное и теперь ждет как оно приземлится.

Она была совершенно искренна. Вот что я понимала пока смотрела на нее, она абсолютно искренна, она говорит то что думает, она думает что говорит правильно, что помогает мне.

И именно это — было невыносимее всего.

— Калека, — повторила я.

Мама наконец посмотрела на меня.

— Юль, я не в обидном смысле…

— В каком смысле тогда? — голос у меня оставался ровным. Я это отметила отдельно, голос ровный, руки спокойные, снаружи все в порядке. Внутри горело, но снаружи был порядок. — Ты сказала «считай, калека» — в каком это смысле, мама, если не в обидном?

— Я имела в виду, что ему сейчас тяжело, что нога не восстановится до конца, что…

— Он во дворе в среду делал упражнения, — сказала. — Один, без трости, на земле. С этой ногой которая не восстановится до конца. Молча, без жалоб. Ты это видела?

— Ну...

— Не видела, — я взяла полотенце, аккуратно повесила его на крючок. — Ты не видела. А слово — сказала.

— Юля, я хочу чтобы ты была счастлива…

— Счастлива, но не с калекой.

— Юля…

— Я знаю что ты хочешь, — перебила, услышала в собственном голосе что-то острое, что вышло само, без разрешения. — Я знаю что ты хочешь мне добра. Вы все хотите мне добра. Ты, папа, Влад. Вы все знаете, все видели, все хотели добра — и молчали годами. А теперь ты стоишь на кухне и говоришь мне шепотом, что он калека и мне такой не нужен. Ты понимаешь как это звучит, мама? Ты понимаешь, что ты только что сделала?

Мама смотрела на меня, молчала, поджав губы.

— Он пришел к нам в дом как раненый человек, которому некуда идти. Влад попросил. Ты согласилась. Это было правильно и хорошо, — я говорила медленно, потому что если говорить медленно, то не сорвешься. — А теперь ты стоишь и говоришь про него «калека» вполголоса пока он в десяти метрах отсюда. Это не забота обо мне, мама. Это что-то другое. Это лицемерие, мама.

— Юленька…

— Все хорошо, — сказала. — Обед был вкусный, спасибо. Папины шашлыки как всегда великолепны.

Я взяла со стола свою чашку с недопитым чаем, поставила в раковину, вышла, тихо закрыв за собой дверь.

В саду было хорошо, тихо, запах травы и нагретого дерева от старых качелей. Я дошла до конца участка и встала у забора и смотрела на чужие огороды и думала о слове «калека», о том каким голосом оно было сказано, как аргумент, как пункт в списке.

Думала о его спине в шрамах. О том как он сидел на скамейке и работал с ногой, которая не слушается, методично, упрямо, в полной тишине. Думала: если кто-то и может называть его этим словом, то не человек который видел его только за обеденным столом.

Может быть даже — вообще никто.

— Юля.

Глеб пришел тихо, по траве не слышно шагов. Встал рядом, чуть в стороне, смотрел туда же куда я, на соседские ровные грядки, на чужую тихую жизнь за забором. Помолчал. Он умеет молчать рядом, это тоже его качество, хорошее.

— Кто он тебе, Юль? По-настоящему — кто?

Я не ответила. Он не торопил. Но мы оба знали о ком вопрос.

И это молчание — его терпеливое, мое застывшее, висело между нами в воздухе, теплом и неподвижном, как бывает в июне, перед тем как что-то меняется. Мы оба его слышали. Мы оба знали, что оно значит.

Только ни один из нас еще не сказал это вслух.

Глава 12 «Ливень»

Глеб уехал вечером.

Сказал, что такси уже вызвал, утром ранний рейс в Петербург, важный клиент, никак нельзя перенести. Говорил деловито, собирая пиджак и телефон, не глядя на меня лишний раз.

Я слушала и понимала: рейс в Петербург, это правда. И то, почему он уходит именно сейчас, тоже правда. Просто это две разные правды, и обе существуют одновременно, и он достаточно умный человек, чтобы не говорить вслух о второй.

В прихожей остановился. Посмотрел на меня с той внимательностью которая у него всегда и которая сейчас читала меня насквозь.

— Кто он тебе, Юль?

Не впервые за день, в саду уже спрашивал, я не ответила. Сейчас спрашивал иначе, уже тише, без нажима, как