есть, все есть, но ты чуть в стороне от этого. Ты наблюдаешь.

Закрыл глаза и начал как всегда.

Увидел ее.

Не ту, не сегодняшнюю, со злыми глазами и тихим «трус» в лицо. Ту — другую. Которую я носил в себе двенадцать лет как носят что-то ценное и хрупкое, в самом дальнем внутреннем кармане, там, где не потеряется и никто не увидит.

Комната. Письменный стол у окна. Настольная лампа, желтый круг света. Юля сидит над тетрадкой, что-то решает, думает, грызет кончик ручки. Светлые волосы распущены, падают на щеку. Она убирает их за ухо привычным жестом, не глядя, и смотрит в окно секунду, задумывается о чем-то своем.

Ей лет шестнадцать на этой картинке. Может семнадцать. Я не знал тогда, когда этот образ появился впервые, не заметил момента. Просто однажды обнаружил, что он есть.

Что когда совсем плохо, когда темнота вокруг настоящая, а не метафорическая, я закрываю глаза и вижу эту комнату, эту лампу, эту девочку с ручкой.

Она из другого мира.

Чистого. Тихого. Где тетрадки и задачки и лампа на столе и все еще впереди. Где не знают, что бывает, когда все это заканчивается. Я не мог — туда, в этот мир, с тем что я нес. Нельзя было. Это как войти в белую комнату в грязных сапогах, ты же не войдешь, ты остановишься на пороге.

Я всегда останавливался на пороге.

И она — этот образ, эта девочка у лампы — спасала. Раз за разом. Там, в темноте, когда думал все, здесь лягу, отсюда не выйду. Закрывал глаза, видел желтый круг света.

Дышал. Выходил.

Боль в ноге потихоньку отступала, таблетки брали свое. Я лежал и думал о том, что наорал на нее. Что сказал — жалость. Что велел ехать к жениху.

Юля стояла и слушала, не плакала, я ждал что заплачет, это было бы легче, со слезами понятно что делать. Не заплакала, отвернулась. Потом повернулась и посмотрела так, как смотрит человек, которому нечего терять в этом разговоре.

Я не любила тебя, Гайдаров.

Я не могла любить труса.

Она права. Не во всем, но в главном права. Трус — это правда. Та правда, которую я не произносил, потому что некоторые вещи существуют только пока не названы. Назвал, и все, они настоящие, с ними надо что-то делать.

Тогда я не мог ничего делать, потому что она была слишком молодой и я слишком взрослым и это было честно. Потом — потому что время шло и она жила свою жизнь и вмешиваться в чужую правильную жизнь это не честно. Сейчас — потому что трость у скамейки во дворе и нерв, и колено собранное по кускам и ночи когда я просыпаюсь не здесь.

Всегда был повод. Я умею находить поводы. Это, наверное, и есть трусость, когда поводов всегда достаточно. Я обидел ее.

Снова. Как тогда — «не может быть ничего» в коридоре, она ушла мыть чашку, и я слышал воду и уходил и знал, что обидел. И сейчас — «езжай к жениху», и она ушла.

Снова. Это называется — система. У меня выработанная система причинения ей боли. Сначала — словами, потом — молчанием, теперь — снова словами.

Образцово, Гайдаров.

Лежал, смотрел в потолок, таблетки делали свое дело с ногой, а с тем, что было не в ноге — не делали ничего. Никогда не делали, это их честный недостаток.

За окном шумели яблони, ветер поднялся, хороший день был, солнечный. Она уехала в солнечный день.

Закрыл глаза, нашел в темноте желтый круг, лампу, письменный стол, девочку с ручкой.

Глава 11 «Не тот»

На дачу в воскресенье приехала потому что пообещала, мама позвонила в четверг, сказала, папа шашлык сделает, давно не собирались всей семьей. Я пообещала. Выполнять обещания, это одно из немногих, в чем я никогда не давала себе послаблений, даже когда очень хотелось.

Глеб предложил поехать вместе сам — хочу побыть с твоими, мы редко видимся. Разумно, правильно, я согласилась, потому что с Глебом рядом проще держать себя в форме, и если это звучит некрасиво, ну и пусть, я в последнее время разлюбила красивые объяснения.

О среде я не думала. Точнее, думала, но запрещала себе думать, и это немного разные вещи, хотя результат снаружи одинаковый.

Артем конечно был за столом, куда он денется, он здесь живет. Когда я вошла, он посмотрел на меня одну секунду. Я посмотрела в окно, там сад, яблони, знакомый забор, все то же что было в среду, только я тогда стояла на пороге и смотрела на его спину, и мне хотелось подойти, и я не подошла, и правильно сделала, а потом он сказал то что сказал и она ушла через калитку и плакала на обочине как не плакала двенадцать лет.

Убрала все мысли и воспоминания, закрыла где-то внутри себя. Есть вещи, которые нельзя доставать за воскресным столом. Села между Глебом и мамой, попросила передать соль.

Все нормально.

Обед шел своим чередом. Папины шашлыки, которые он делает раз в год и каждый раз как будто впервые открывает для себя огонь и мясо, с таким лицом стоит у мангала. Мамин салат, который называется «оливье» но никогда не совпадает с тем что было в прошлый раз.

Разговор про погоду, про соседей, про Мишины успехи в садике, Влад прислал голосовое, Миша выучил стихотворение и теперь читает его всем без исключения, включая кошку.

Глеб с папой нашли общую тему про налоговое законодательство и унеслись туда с видом людей, которым там хорошо. Я была им за это благодарна, не надо было поддерживать разговор самой, можно было есть, и кивать и улыбаться в нужных местах.

Артем говорил мало, отвечал коротко, папе, Глебу, маме. Голос ровный, закрытый, тот который я знаю. Я слышала его краем уха и делала вид, что не слышу. На него я не смотрела, ни разу. К концу первого часа у меня болела шея.

Глеб тихо, без слов взял мою руку под столом. Я посмотрела на него, он смотрел на меня с той внимательностью, которая у него всегда, без обвинения, просто видит. Это его качество, хорошее, я его всегда ценила.

Сейчас оно было некстати именно потому что я его ценила. Я сжала его руку, он кивнул, вернулся к разговору с папой.

После обеда мама позвала помочь с посудой. Я пошла, на кухне лучше чем