это больно понятным образом, и с понятной болью я умею.

А с этим — нет.

Вот чего я не ожидал, когда соглашался на дачу. Что окажется, что двенадцать лет ничего не сделали с тем, что я считал закрытым. Задавленным, похороненным под операциями и контрактами и правильными решениями.

Не закрытым. Просто ждало, когда она окажется на кухне с миской черешни. Одной секунды хватило. Одной всегда хватало.

Ее взгляд, вот чего я не умел выносить.

Боль — умею. Холод — умею. Темноту, усталость, ожидание, которое тянется сутками, все это умею. Я профессионально умею все, что большинство людей не умеет совсем.

Но ее взгляд, когда она поняла, что все знали и молчали, я слышал их разговор с матерью через тонкую дачную стену, этот взгляд я не умею перебороть. Тихий, без истерики, без слез. Просто — понимание. И что-то в нем такое, от чего мне было труднее дышать, чем от любого ранения.

Потому что в том взгляде не было злости. Была секундная, немедленно убранная растерянность, но я видел. И под ней было что-то еще, чему я не давал имени, потому что если дать имя, то придется с этим что-то делать.

Она держалась, вышла на веранду ровная, собранная, поставила черешню на стол. Взрослая. Другая.

Та же.

Я смотрел в яблоню и повторял команду. И знал с той же точностью, с которой читал небо перед дождем, что эту команду я уже нарушил. Там, в дверях кухни. Хватило всего одной секунды, как перед взрывом, когда ты понимаешь, что сейчас накроет и тебе конец.

Одной всегда было достаточно.

Вечером я слышал, как она укладывается в старой комнате. Скрип кровати, потом тишина. Я лежал, смотрел в потолок.

Думал: утром она уедет. Воскресенье у нее Глеб. Уедет, и снова будет только «Юля звонила». Снова будет работать навык. Снова будет дистанция, периметр, команда.

За окном начинался дождь, я угадал по небу. Капли катились по стеклу, тихо, ровно. Я отдал себе приказ. Четко. Без права на обжалование. Лежал без сна, слушал дождь, и знал, что этот приказ я уже нарушил.

И нарушу снова.

Глава 8 «Воскресенье»

Собиралась быстро и не потому что опаздывала, времени было достаточно. Просто я знала: если буду медлить, то начну думать. А думать здесь, в этом доме, в это утро, с этим человеком за стеной, это значит разрешить себе то, чего разрешать нельзя.

Сумка. Ноутбук. Зарядка. Папка с документами, которые я так и не открыла, немецкая сторона подождет, немецкая сторона всегда ждет с холодной вежливостью профессионала.

Мама вышла из спальни, растрепанная, в халате, с тем лицом, которое бывает у нее в ранние воскресенья. Обняла, спросила, может, останешься еще. Я сказала, сто нет, Глеб ждет, договорились.

Мама кивнула. Смотрела на меня секунду лишнюю. Я не спросила почему она так смотрит.

На кухню зашла за термосом, оставила вчера на подоконнике, мой, который я всегда возила с собой.

Артем стоял у окна, кружку держал ее двумя руками, не замечала раньше за ним такой привычки. За окном был сад, туман над травой, яблоня в дымке, было красиво, я заметила это отдельно, как замечают что-то, когда смотришь не на то, на что смотришь.

Он не обернулся, когда я вошла. Медленнее, чем нужно взяла термос, постояла секунду смотря в прямую спину. Он всегда держит спину, даже сейчас, даже с ногой, даже в воскресное утро в чужом доме. Широкие плечи, короткие волосы с сединой у висков. Трость прислонена к стене рядом, как всегда когда стоит у опоры.

Я думала, что это глупо, смотреть на спину человека и думать что угодно, это очень глупо. Я взрослая, я юрист, я умею формулировать точно и действовать по плану.

— До свидания, — сказала в пространство. Не ему конкретно, просто в кухню, в воздух, вежливо и нейтрально.

Артем не обернулся.

— Счастливо, — сказал в окно, в туман, я яблоню. Куда угодно и кому угодно, только не мне.

Одно слово, а подтеска столько, хоть к психологу иди.

В машине я ехала и думала, что вот, началось то, чего я не хотела начинать.

Думала о том, как он стоял спиной, даже не обернулся, словно меня нет. Как сказал «счастливо» голосом, из которого убрали все лишнее. Именно так, убрали все лишнее.

Точно так же, как двенадцать лет назад в коридоре убрали все лишнее из: «не может быть ничего». Тот же голос, та же техника. Человек, который умеет управлять тем, что выдает. Я умею тоже, я двенадцать лет умею.

Поэтому я слышала то, что осталось после того, как убрали все лишнее. Не слова, а то, что под словами. То, что он не сказал и не собирался говорить и никогда не скажет, если я не заставлю его.

Включила музыку. Громко, чтобы не думать. Но все равно думала.

Глеб ждал у подъезда. Это было неожиданно, он мог встретить внутри, у него есть ключ, мы давно обменялись. Но он стоял снаружи, с желтые цветами, я люблю желтые, он помнит такие вещи, это его отличное качество.

Увидел машину, улыбнулся, той улыбкой, которая у него всегда без усилий, это тоже его можно отнести к хорошему качеству. Вышла, он обнял меня, тепло так, правильно, с тем запахом, который я знаю за год: хороший одеколон и что-то свое, его личное, привычное и надежное.

— Соскучился, — сказал в волосы.

— Я тоже, — ответила.

Это была правда, говорю себе это отдельно, потому что важно: это была правда. Я соскучилась по Глебу, по его голосу, по его спокойствию, по тому, как с ним ровно дышится. Он взял мою сумку, мы пошли в подъезд.

Начал что-то рассказывать про пятницу, про коллегу, про смешное, что случилось в субботу пока меня не было. Я слушала, кивала, смеялась в правильных местах. Я умею слушать. Двенадцать лет практики.

Дома Глеб заварил кофе, у него особая страсть к хорошему кофе, даже специальную машину купил, поставил у меня. Глеб разбирается в кофе, это его маленькая страсть среди налоговых кодексов и корпоративных договоров. Поставил передо мной чашку, сел напротив.

Смотрел.

— Как родители?

— Хорошо. Мама рада, папа огород.

— Как этот? — пауза. — Гайдаров.

Подняла голову, Глеб смотрел на меня ровно, без обвинения, без сцены. Просто спрашивал, он умеет спрашивать так, прямо и без нажима, это его юридический навык, я его знаю.

— Нормально, — сказала. — Нога вроде лучше. Скоро уедет.

— Хорошо, — сказал Глеб.

Взял