свою чашку, отпил, сказал что-то про воскресный обед, давай закажем, ты наверное устала готовить у родителей, я согласилась.

Смотрела на свою чашку, думала: все правильно. Вот моя жизнь — эта кухня, этот человек напротив, этот кофе, который он заварил потому что знает, что мне нужно после дороги. Все правильно, все на своих местах.

И думала одновременно — одно слово в пустую кухню, в туман, в яблоню: Счастливо.

Каким голосом он это сказал, что осталось в этом слове после того, как убрали все лишнее. Глеб что-то спросил — суши или пицца.

— Все равно. Как хочешь.

Он выбрал, сделал заказ, улыбнулся мне через стол, я улыбнулась в ответ. Думала: я взрослая, я другая. Я сделала правильный выбор и я его не предам — ни Глеба, ни себя, ни восемь лет строительства.

Думала. И верила себе ровно настолько, насколько верила утром в машине когда включила музыку громко.

То есть — почти.

То есть — недостаточно.

Глава 9 «Шрамы»

Соврала себе в среду утром. Сказала, что забыла термос. Тот самый, синий, с логотипом университета, я с ним хожу на работу каждый день. Очень важный термос, незаменимый. Нужен срочно.

Термос стоял у меня на кухонном столе, я его увидела, когда уже надевала куртку. Посмотрела на него секунду, нов се равно надела куртку и вышла.

Час езды до дачи, радио не включала, просто ехала и смотрела на дорогу и не думала о том, зачем еду. Иногда самый честный способ не думать — это просто не останавливаться.

Мамы дома не оказалось, на холодильнике была записка, скорее для папы: «пошла к Нине Петровне». Нина Петровна это соседка, а папа в огороде, я видела его шляпу над грядками через окно кухни.

Поставила сумку, налила воды, выпила, постояла у окна. Потом что-то меня потянуло к задней двери. Та, что выходит во двор, к яблоням, к старым качелям, которые папа так и не разобрал, теперь на них развлекается Мишка.

Открыла дверь и застыла.

Артем сидел на низкой скамейке у дальней яблони спиной ко мне, не слышал как я вышла. На нем были спортивные штаны, кроссовки, больше ничего. Медленно и методично работал с ногой, с тем упрямым терпением, которое я уже успела в нем узнать за эти дни.

Но я не смотрела на ногу. Я смотрела на его спину.

Широкую, загорелую — и всю, от лопаток до поясницы, в шрамах. Не один, не два, их было много, я даже с такого расстояния их разглядела. Они были разные. Один длинный наискосок, старый, почти белый, давно зажил. Несколько поменьше, россыпью, справа. И один, скорее всего новый, еще розовый, чуть ниже лопатки, аккуратный, хирургический.

Я стояла и смотрела.

Ком в горле поднялся так быстро, что я не успела его остановить. Просто стоял там и мешал дышать. Я думала о том, что каждый из этих шрамов, это был момент, когда его могло не стать. Вот этот длинный — что это было? Вот этот новый, розовый — это то самое ранение, из-за которого трость?

Сколько раз за двенадцать лет он мог не вернуться? И я бы не знала. Ничего бы не знала и не видела. От этого стало физически больно.

Мне захотелось подойти, просто дойти до этой скамейки и коснуться его спины ладонью, вот этого длинного старого шрама, тихо, без слов. Просто… коснуться. Потому что я не умела иначе сказать то, что у меня было в горле и что не помещалось ни в какие слова.

Но не сдвинулась с места. Стояла как приросшая. Смотрела.

Артем перестал двигаться.

— Не надо меня жалеть, — сказал, не обернулся. Сказал в пространство, в сад, в яблони. Как будто у него на затылке были глаза и он все это время знал что я здесь.

Что-то во мне щелкнуло.

— Никто тебя не жалеет, — голос ровный, даже я удивилась насколько ровный он был снаружи. Внутри у меня все горело и кричало.

— Юля…

— Нет, — шагнула с порога во двор. — Ты сам себя жалеешь двенадцать лет. Прячешься за опасными заданиями, лезешь туда, куда другие не просятся, ищешь — что ищешь, Артем? Думаешь, я не понимаю? Влад говорил. Не про тебя, просто говорил, а я слушала и понимала. Ты нарочно. Нарочно лез под пули, потому что так проще, чем просто сказать что чувствуешь.

Артем замер, но так и не повернулся ко мне.

— Можно было прийти и сказать. Не в восемнадцать — позже. В двадцать, в двадцать два, в любой момент за двенадцать лет. Просто прийти и сказать. Но ты выбрал контракты. Ты выбрал рисковать собой. И теперь сидишь с этой ногой и думаешь что это судьба, что это правильно, что так и должно быть.

Пауза.

— Это не судьба, Артем. Это трусость.

Обернулся, медленно, даже осторожно.

А когда я увидела его лицо, на секунду пожалела что сказала. Не потому что неправда. Правда, я в этом не сомневалась. Но лицо у него было такое, какое я не видела никогда. Желваки на скулах побелели. Глаза злые, по-настоящему злые, не холодные, именно злые, живые, с огнем.

Резко встал, оперся на скамейку, без трости, нога явно не обрадовалась, но он не показал этого, ни звука, ни гримасы.

— Не тебе, — сказал тихо и от этой тихости стало страшнее, чем от крика, — не тебе говорить мне что я выбрал и зачем. Ты ничего не знаешь.

— Я знаю достаточно…

— Ты ничего не знаешь! — вот теперь голос поднялся, еще не крик, но уже на грани, и от этого звука у меня что-то сжалось в груди. — Ты приезжаешь сюда с этим своим взглядом, с этой жалостью которая торчит из каждого слова, из каждого чертового взгляда. Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не чувствую как ты смотришь? Думаешь, я не слышу сколько в твоем молчании слов? Мне не нужна твоя жалость. Мне вообще от тебя ничего не нужно. — Артем неровно, с усилием шагнул ко мне, злость делала его больше, — езжай к своему жениху, готовься к свадьбе.

Я не двигалась. Горло горело. Глаза горели. Я сильно, до вкуса крови кусала губу изнутри, потому что нельзя было сейчас, нельзя было при нем. Я не дам ему этого, не дам.

Смотрела на мужчину. На эти злые глаза, на побелевшие скулы. На шрамы на груди, спереди их тоже было несколько, я только сейчас заметила.

Думала, да, сейчас