нам как родной. Всегда был, с первого раза как Влад тебя привел, я смотрела и думала: хороший человек. Это не изменилось, — женщина выдержала паузу. — Но Юля, она моя дочь. Единственная.

— Понимаю.

— Она свадьбу отменила.

— Знаю.

— Из-за тебя.

Не ответил, не потому что не знал что сказать, а потому что любой ответ был бы меньше правды. Правда была простой и тяжелой одновременно: да, из-за меня. И я не знал, правильно это или нет, хорошо или плохо, радоваться мне или нет. Я только знал, что она сделала это сама, своим выбором, и что этот выбор стоил ей дороже, чем она показала.

— Ты знал, — сказала Людмила Сергеевна, это был не вопрос. — Что она... еще с детства. Мы все видели. Молчали. И ты знал.

— Знал.

— И все равно.

— И все равно.

Она долго смотрела на меня, с тем выражением которое я видел у нее всегда, материнским, которое умеет одновременно любить и защищать и иногда эти два желания тянут в разные стороны. Потом посмотрела на трость у кровати, на мои руки, в окно.

— Ты можешь дать ей счастье? — спросила тихо.

Я мог соврать. Мог сказать «да» уверенно, как говорят когда хотят успокоить. Она бы услышала, и, может, поверила бы на поверхности, потому что хочется верить. Я не солгал.

— Не знаю. Но я единственный кто не солжет ей в ответ на этот вопрос.

Она молчала долго.

— Она звонила вчера, — сказала, наконец, вставая. — Голос был другой. Давно такого не слышала у нее.

Людмила Сергеевна ушла, тихо закрыв дверь. Я сидел, думал о том что сказал «не знаю». Первый раз в жизни «не знаю» звучало для меня не как слабость и не как уклонение. Как честность. Это разные вещи, я долго не понимал разницу. Кажется, начинаю понимать.

Влад приехал к обеду. Без жены и дочки, один, сел напротив на веранде, поставил на стол две кружки кофе, посмотрел на меня.

— Говори.

— Что говори?

— Все. Что думаешь. Что чувствуешь, — он держал кружку двумя руками — его жест, с детства, я его знаю. — Артем. Я двенадцать лет жду когда ты наконец скажешь мне все. Не «нормально». Не «справлюсь». Все.

Смотрел на друга. Влад — это отдельное. Не брат по крови, не просто сослуживец. Что-то третье, у чего нет простого названия, но оно есть и оно обязывает. Мы были там вместе, в таких местах, после которых либо становишься чужими насовсем либо своими без оговорок.

Мы стали своими. Это значит — он имеет право на «все». И я сказал. Не детали — суть. О том как было там в темноте когда думал что не выйду. О том, что закрывал глаза. Что видел — комнату, лампу, ее за столом с тетрадкой и ручкой, волосы падают на щеку, убирает за ухо не глядя. Что этот образ вытаскивал меня раз за разом из мест из которых не вытаскиваются.

О том что двенадцать лет держал себя за горло. Что называл это правильным решением. Что бросался в задания не потому что искал смерти, это неточно. Потому что там было понятно что делать. Там был враг снаружи, а не внутри, и с внешним врагом я умею.

О ноге. О ночах. О том что боюсь не боли, она привычная. Ее боюсь. Что приду — и причиню боль снова. Что недостаточен для ее жизни. Что семья права по всем пунктам.

Влад слушал, не перебивал, смотрел в кружку. Когда я замолчал тишина длилась долго. За верандой птица какая-то, ветер в яблонях.

— Ты любишь ее.

— Да.

— Всегда?

— Всегда.

— Я знал, — сказал Влад. — Стены тонкие были. Тогда, в коридоре. Я слышал, как она говорит тебе. И как ты отвечаешь, и как уходишь. Я тогда думал, что все пройдет, оба образумятся. — Он поднял взгляд. — Двенадцать лет, Артем. Не прошло.

— Нет.

— Родители не в восторге, — сказал он. — Ты понимаешь — они не против тебя. Против — тебя с ней. Боятся за нее, это честно, это их право.

— Они правы.

— Нет, — сказал Влад. И в голосе было что-то такое, тихое и окончательное, что я посмотрел на него. — Знаешь что неправильно? Ты двенадцать лет причиняешь ей боль. Отсутствием. Вот это — неправильно. Тихая боль, которую никто не видит это тоже боль, Артем. Просто удобная для тебя. Безопасная.

Я молчал.

— Она разорвала помолвку, — сказал Влад. — Сама. Своим выбором. Знала что делает — она умная, она юрист, она все просчитала. И выбрала. Тебя — с ногой, с войной в голове, с таблетками в кармане. Зная. — Он встал, взял кружку. — Вопрос не в том способен ли ты дать ей счастье. Вопрос в том — ты вообще собираешься попробовать? Или снова найдешь повод?

Ушел в дом. Я остался на веранде один.

Смотрел на сад, на яблоню у забора, ту самую, под которой она стояла в среду и смотрела на мою спину. Старая яблоня, Влад рассказывал, их отец сажал, когда Юля была маленькой, я знаю эту историю.

Я думал о девочке у лампы, о желтом круге света. О тетрадке и ручке, о том как она привычным жестом, не глядя, убирает волосы с лица.

Этот образ спасал меня там, в темноте. Раз за разом. Я носил его в самом дальнем внутреннем кармане, бережно, как носят хрупкое. Думал, что нельзя туда, в ее мир, с тем что я несу. Нельзя войти в белую комнату в грязных сапогах.

Только она давно уже не в белой комнате.

Она выросла, стала юристом. Разрывает помолвку за два месяца до свадьбы, потому что не умеет жить нечестно. Она — живая, настоящая, своя собственная. Она пришла сама. Дважды пришла. В восемнадцать и сейчас. И оба раза не ждала, чтобы ее позвали.

Я всегда останавливался на пороге. Называл это заботой о ней. Влад прав — это была забота о себе. Удобная, безопасная, называй правильными словами — и можно жить с этим.

Встал. Нога заныла, взял трость. За двенадцать лет я закрывал глаза и видел ее у лампы и это спасало. Пора перестать закрывать глаза. Пора идти к живой.

Глава 15 «Взрослая»

Папа позвонил в среду утром.

Это само по себе было сигналом: папа звонит редко, предпочитает, чтобы звонили ему. Говорит, что не умеет начинать разговор по телефону, что голос без лица это не разговор. Но тут позвонил сам, и голос был такой обычный, спокойный, папин, что